french german english russian  
Биография художникаХудожественные галереиХудожественная продукцияПечатные копии картинБаннеры партнёровСсылки партнёровСсылки музеевСсылки художниковКонтактная информацияМузеи Рыбинска .french ,german english .russian

 

Герб города Рыбинска
Из истории скандинавских
летописей о Руси
Музеи Рыбинска

Содержание:
1. Великий Новгород
2. Статья "Забытый город"
3. Художественная галерея
    "Великий Новгород"

4. Дворянские роды
    Великого Новгорода 1
, 2
5. Выдающиеся князья
    Великого Новгорода 1
, 2
6. Руница и кириллица в
    письменности Новгорода

7. Находки археологических
    экспедиций

8. Новгородцы в битвах
    и походах

9. Деньги Великого
    Новгорода

10. Свято-русские веды.
      Книга Коляды

11. Велесова Книга
12. Гиперборея
13. Символика Великого
      Новгорода

14. Сказание о Словене и
      Русе и городе Словенске

15. Из новгородских
      летописей

16. Гербы земель Великого
      Новгорода

17. Начало Руси по
      Иоакимовской летописи

18. Список деревень
Ярославской губернии 1856г.

19. Арабские летописцы о
      Новгородской Руси

20. О Моске и Московии
21. Археология верхней
     Волги

22. Фатьяновская культура
23. Из скандинавских      летописей о Руси
24. Генеалогия дворянства
     Ярославской губернии

25. История российская -     Татищев
26. История Рыбинска,
Холопьего городка, Мологи

27. Описание иностранных
     летописцев о Руси

28. О древнерусской
      одежде


Контакты:
boris_shestakov@mail.ru
moschckin.igor@yandex.ru

"Сага об Ингваре"
Е. А. Мельникова экспедиция Ингвара путешественника
на Восток и поход русских на Византию в 1043 г.

Источник: www.ulfdalir.ulver.com

Cреди многочисленных военных и торговых походов викингов в Восточную Европу скандинавским источникам наиболее известен поход конца 30-х – начала 40-х гг. XI в., предпринятый шведами под предводительством хавдинга по имени Ингвар (Yngvarr) (1). Примерно тем же временем датируется и последнее упоминание наемного варяжского отряда в русских летописях в связи с нападением русских на Константинополь в 1043 г. (2). В советской и зарубежной историографии сложилось мнение, что варягами в войске Владимира руководил Харальд Суровый (Haraldr har?ra?a) (3), однако это заключение основано лишь на логических построениях и не подтверждено источниками. В то же время сравнение скандинавских и русских источников, как нам кажется, позволяет поставить вопрос.

Пребывание на Руси. "Немного позже Ингвар отплыл из Швеции с 30 кораблями, и они не останавливались, пока не приплыли в Гардарики. Конунг Ярислейв принял его с честью. Там Ингвар провел три зимы и научился говорить на многих языках" (17). Это сообщение – единственное, в котором сага рассказывает о трехлетнем пребывании Ингвара у Ярослава. Очевидно, что у ее составителя полностью или почти полностью отсутствовали сведения об этом времени. Вероятнее всего, что, находясь у Ярослава, Ингвар и его отряд входили в дружину великого князя и участвовали в ее военных предприятиях (18).

Цели путешествия Ингвара. По истечении трех лет Ингвар собрался в дальнейший путь. Сага сообщает, что "он услышал рассказы о том, что через Гардарики на восток текут три реки, и самая большая из них та, которая находится посредине. Тогда Ингвар поехал по восточной стране и спрашивал, не знает ли кто-нибудь, куда течет эта река, но никто не мог ему этого сказать. Тогда Ингвар собрался в путь из Гардарики и намеревался выяснить, насколько длинна эта река" (19). Такова, по саге, причина продолжения похода. Более прагматическую, но не исключающую первую, причину дальнейшего путешествия Ингвара выдвигают рунические надписи. В нескольких из них указывается, что Ингвар и его воины отправились па восток в поисках богатства: "они отважно уехали далеко за золотом" (20).

Косвенное указание на третью причину, возможно, содержится в самой саге. Перед началом похода Ингвар "попросил епископа освятить их секиры и кремни" (21). Приглашение епископа и совершение торжественных обрядов в связи с началом похода может указывать па официальный характер последнего и косвенно свидетельствовать о его государственной значимости. Это указание, взятое изолированно, не может являться доказательством, поскольку те же обряды могли быть заказаны и самим Ингваром, однако в сочетании с другими данными оно приобретает определенное значение. Единственный крупный поход начала 40-х гг. с участием варягов, отмеченный русскими летописями, – это нападение русского войска, руководимого сыном Ярослава Мудрого Владимиром, на Византию (22). Сообщение о походе имеется в двух группах летописей: краткое – в "Повести временных лет" (23) и значительно более пространное – в летописях, восходящих к Новгородско-Софийскому своду 30-х гг. XV в. (Новгородской IV и Софийской I), а также в Воскресенской и Никоновской летописях.

По мнению Д. С. Лихачева, рассказ о походе 1043 г. восходит к предшествовавшему "Повести" Начальному своду и был в ней сильно сокращен (24), в то время как Новгородско-Софийский свод сохранил рассказ с древнейшими подробностями и в более полном виде. Приведем подробный вариант повествования о походе, отметив курсивом места, отсутствующие в "Повести временных лет": " Пакы на весну посла великий князь Ярослав сына своего Володимера на Грекы, дав ему вои многы: Варяги, Русь и воеводство поручи Вышате, Яневу отцу. И поиде Володимер на Царьград в лодиях, и прошед пороги и приидоша к Дунаю. Рекоша Русь Володимеру : "станем зде на поли", а Варяги ркоша: "пойдем в лодиях под Град". И послуша Володимер Варяг; и от Дуная поиде Володимер в лодиях ко Царюграду, Греци же видевше, и изыдоша на море, и начата погружати в море пелены Христовы с мощами святых и Божьим гневом возмутися море, и гром бысть велик и силен, и бысть буря велика и начашася лодия разбиваши, и разби корабли и побегоша Варязи вспять; и княжь корабль Володимеров ветр разби, и едва Иван Творимиричь князя Володимера всади в свой корабль, и воеводу Ярославля. Прочий же вой Володимеровы вывержени быша на брег, числом 6000 и сташа на брезе нази, и хотяще пойти в Русь, и не иде с ними никто же от дружины княжьи" (25).

Сводный текст с отчетливостью показывает, как в "Повести" опущены все упоминания о варяжском отряде в войске Владимира, что приводит к многочисленным неувязкам повествования, например, становится неясна остановка на Дунае. Все это указывает на то, что упоминание о варягах присутствовало в древнейших вариантах сказания. Следует отметить, что это сообщение о варягах – последнее по времени в русских летописях. Поход Ингвара, по скандинавским источникам, является тоже последним крупным походом скандинавских воинов на Русь и в Восточную Европу, связанным, вероятно.

Маршрут похода Ингвара. В соответствии с руническими надписями, путешествие Ингвара проходило по территории Восточной Европы и окончилось в Серкланде (31), где, очевидно, погиб и сам Ингвар. В противоположность руническим текстам "Сага об Ингваре" нигде не упоминает о Серкланде. Вкратце ее содержание сводится к следующему: после плаванья в течение довольно длительного времени по самой большой реке Восточной страны страны (Austrriki) вплоть до Мирового океана (Rau?a haf) и многочисленных приключений и невзгод, в результате которых погибает Ингвар, часть его кораблей возвращается в Гарду (на Русь), а Вальдимар, после спора с Гардакетилем, "на одном корабле поплыл в Миклагард" (в Константинополь) (32). Этот отрывок, возможно, и является ключом к пониманию мотивов путешествия Ингвара: именно Константинополь был действительной целью похода, куда направлялось все войско и куда продолжил путь Владимир Ярославич. Часть же варяжской дружины после смерти своего вождя, Ингвара, повернула обратно и, проведя зиму в Гардарики, возвратилась в Швецию, принеся известие о гибели Ингвара и многих его дружинников. Это свидетельство саги важно и для определения маршрута экспедиции. Топоним Серкланд (Serkland) весьма неопределен. Обычно он трактуется как Saracenarnasland – "земля сарацин", т. е. области в Передней Азии и Африке (33). Именно в этом значении употребляется он в большинстве древнеисландских географических сочинений XII-XIV вв. (34). Что же касается более раннего времени, то здесь топоним Серкланд отчетливо связывается с территорией Восточной Европы. Локализация Серкланда для X-XI вв., как правило, основывается на сведениях о походе Ингвара. "Самая большая река" Гардарики, по которой плыл Ингвар, отождествляется с Волгой, а Серкланд соответственно связывается с областями Поволжья или Прикаспия (35).

Суммируя вышесказанное, можно заключить, что поход Ингвара на восток был непосредственно связан с его службой в дружине Ярослава Мудрого. При организации экспедиции в Византию (1043 г.) этот последний отряд скандинавских наемников был включен в войско, которым руководил Владимир Ярославич. Дальнейшая судьба скандинавских воинов сложилась вдвойне неудачно: во-первых, они понесли тяжелые потери от начавшейся эпидемии, а во-вторых, последовавшая за Владимиром часть скандинавов потерпела поражение вместе со всем русским войском при столкновении с византийцами. Лишь немногие, вернувшиеся назад после смерти Ингвара, смогли добраться до родины и принести туда весть о драматическом исходе путешествия.


"Четыре варяжских конунга на Руси"
Татьяна Джаксон
Источник: www.ulfdalir.ulver.com

Глава 1. Олав Трюггвасон

Согласно исландским сагам, в Гардарики (на Руси), а еще точнее в Хольмгарде (Новгороде), провел несколько лет при дворе конунга Вальдамара (князя Владимира Святославича) будущий норвежский конунг Олав Трюггвасон, правнук основателя династии норвежских конунгов Харальда Прекрасноволосого. Он играл исключительную роль в ранней норвежской истории и был очень популярен в средневековой литературе, хотя ранняя историческая традиция о нем весьма ограничена. Только современная ему "Англо-Саксонская хроника" и древнескандинавская скальдическая поэзия описывают некоторые из его военных подвигов и упоминают о его приверженности христианству. Однако через некоторое время после смерти Олава сведения о нем вошли в "Деяния епископов гамбургской церкви" (ок. 1070 г.) немецкого хрониста Адама Бременского и в не дошедшую до нас первую версию "Книги об исландцах" (не позднее 1120 г.) исландского историка Ари Торгильссона Мудрого. В конце XII в. об Олаве писали на латинском языке два норвежских хрониста – анонимный автор в "Истории Норвегии" (ок. 1170 г.) и монах Теодорик в "Истории о древних норвежских королях" (1177-1180 гг.). Отдельные главы об Олаве Трюггвасоне есть в "Обзоре саг о норвежских конунгах", ок. 1190 г.

Самая старшая из саг о нем – латиноязычная "Сага об Олаве Трюггвасоне" монаха бенедиктинского Тингейрарского монастыря Одда Сноррасона (ок. 1190 г.), сохранившаяся в трех списках (A, S, U) перевода на древнеисландский язык. Несколько позднее, чем сага Одда, но до 1200 г., было написано еще одно латиноязычное жизнеописание Олава Трюггвасона – тоже монахом Тингейрарского монастыря, Гуннлаугом Лейвссоном. От этого текста не сохранилось ни оригинала, ни исландского перевода, однако Бьярни Адальбьярнарсону удалось реконструировать его значительный фрагмент в составе "Большой саги об Олаве Трюггвасоне" [Bjarni A?albjarnarson 1937. S. 85-135]. Гуннлауг использовал в качестве источника сочинение Одда, хотя и вводил в текст дополнительный материал. Работа Гуннлауга послужила источником для Снорри Стурлусона, а также для авторов "Саги о крещении" и "Саги о Йомсвикингах". Олаву Трюггвасону посвящено большое число глав свода королевских саг "Красивая кожа" (ок. 1220 г.), а в "Круге земном" Снорри Стурлусона (ок. 1230 г.) отдельная сага. На рубеже XIII-XIV вв., вероятно, аббатом монастыря в Мункатвера Бергом Соккасоном была написана так называемая "Большая сага об Олаве Трюггвасоне" [Джаксон 1993].

Олав также фигурирует в исландских родовых сагах, в тех из них, которые рассказывают о крещении Исландии в 999 или 1000 г. Олав упоминается и в исландских анналах. Датой рождения Олава Трюггвасона в них назван 968 или 969 г.; его пленение в Эйстланде относится к 971 г.; приезд Олава в Гардарики (на Русь) отмечен под 977 или 978 г., а возвращение в Норвегию – под 986 или 987 г.; считается, что его крещение на островах Сюллингах произошло в 993 г.; начало его правления в Норвегии анналы относят к 995 г.; а его последняя битва датируется 999 или 1000 г ( при г. Тронхейм). Не забывая об условности этого допущения, я считаю возможным следовать за учеными, принимающими датировки "Королевских анналов" ("Annales Regii"), и обозначать годы правления конунга Олава Трюггвасона как 995-1000.

ага об Олаве Трюггвасоне" естественным образом распадается на три больших рассказа: о детстве и юности Олава до того момента, как он становится конунгом (по "Кругу земному" – до гл. 50); о его миссионерской деятельности в Норвегии и Исландии (там же, гл. 53-59, 65-84, 95-96); о его последней битве (при Свёльде), где он сражается против объединенного войска, возглавляемого шведским и датским конунгами и норвежским ярлом, и, по всей вероятности, погибает (гл. 89-94, 97-113) [Bagge 1991. P. 46-47]. Для нас представляет интерес первая часть саги. Княгиня-пророчица в Гардах предсказывает появление на Руси юного Олава Трюггвасона. Предыстория появления Олава Трюггвасона на Руси описывается в саге Одда и восходящей к ней в этой части [Finnur Jonsson 1930. S. 127] "Большой саге" [O. Tr. en mesta, k. 46]. В то время правил в Гардарики конунг Вальдамар с великой славой. Так говорится, что его мать была пророчицей, и зовется это в книгах духом фитона, когда пророчествовали язычники. Многое случалось так, как она говорила. И была она тогда в преклонном возрасте. Таков был их обычай, что в первый вечер йоля должны были приносить ее в кресло перед высоким сиденьем конунга. И раньше чем люди начали пить, спрашивает конунг свою мать, не видит или не знает ли она какой-либо угрозы или урона, нависших над его государством, или приближения какого-либо немирья или опасности, или покушения кого-либо на его владения. Она отвечает: "Не вижу я ничего такого, сын мой, что, я знала бы, могло принести вред тебе или твоему государству, а равно и такого, что спугнуло бы твое счастье. И все же вижу я видение великое и прекрасное. Родился в это время сын конунга в Нореге, и в этом году он будет воспитываться здесь в этой стране, и он станет знаменитым мужем и славным хёвдингом, и не причинит он никакого вреда твоему государству, напротив, он многое даст Вам. А затем он вернется в свою страну, пока он еще в молодом возрасте, и тогда завладеет он своим государством, на которое он имеет право по рождению, и будет он конунгом, и будет сиять ярким светом, и многим он будет спасителем в северной части мира. Но короткое время продержится его власть над Норегсвельди. Отнеси меня теперь прочь, поскольку я теперь не буду дальше говорить, и теперь уже довольно сказано". Этот Вальдамар был отцом конунга Ярицлейва [O. Tr. Oddr A, k. 6].

Как подсчитал Теодор М. Андерссон [Andersson 1977. P. 83-95], Снорри пожертвовал не менее чем 25-ю главами саги Одда, в том числе и этой, поскольку его сокращения были связаны с магией, пророчествами, видениями и чудесами. По мнению Густава Сторма, рассказ о пророчестве у Одда был обусловлен развитием сюжета и не был основан на фактах, а потому Снорри мог его спокойно опустить [Storm 1873. S. 135]. С одной стороны, пророчества можно рассматривать как общее место в сагах. Например в "Отдельной саге об Олаве Святом" Снорри Стурлусона по "Книге с Плоского острова" мы читаем о пророчице в Аустрвеге, "на Восточном пути" [Джаксон 1994. Мотив 2]. С другой стороны, исследователи склонны находить в саге Одда заимствования из Библии и легендарной литературы и этим объяснять ряд мотивов в ее тексте, включая и мотив пророчества старой матери конунга Вальдамара. В работах Густава Индребё [Indrebo 1917. S. 160 ff.] и Эрмы Гордон [Gordon 1938] выбраны параллельные места в Библии и у Одда. В частности, источником пророческих слов матери конунга Вальдамара Гордон [Ibidem. S. 39] считает следующий текст: "Тут была также Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, достигшая глубокой старости... Вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь. И она в то время подошедши славила Господа и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме... Младенец же возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости; и благодать Божия была на Нем" [Лк 2, 36-40]. Аналогично Ларс Лённрот [Lonnroth 1963. S. 68] и Вальтер Бэтке [Baetke 1973. S. 308-309] полагают, что пророчества, предшествующие рождению Олава, напоминают пророчества перед рождением Христа. В редакции S саги монаха Одда тот же фрагмент завершается более пространной, чем в редакции А, генеалогической ремаркой: Этот Вальдамар был отцом Ярицлейва, отца Хольти, отца Вальдамара, отца Харальда, отца Ингибьёрг, матери Вальдамара, конунга дано [O.Tr.Oddr S,k5].

Перед нами – единственный древнескандинавский источник, в котором верно представлено генеалогическое древо Вальдамара Старого, русского князя Владимира Святославича (978-1015 гг.). В большинстве своем саги считают Владимира Мономаха ("Вальдамара, отца Харальда") сыном Ярослава Мудрого. При этом нигде более не раскрывается русское имя сына Ярицлейва Хольти. Только данная информация позволяет установить, что Хольти – это скандинавское имя Всеволода Ярославича, отца Владимира Мономаха [Джаксон 1991. С. 159-163]. Что касается матери конунга Вальдамара, то, как не без основания полагает Ф. А. Браун, саги имеют в виду умершую в 869 г. княгиню Ольгу, в действительности не мать, бабушку Владимира Святославича. По Брауну, в исландской традиции Ольга представлена в двух образах – мудрой старой матери Вальдамара и его жены Аллогии [Braun 1924. S. 177-178]. Сэмюэл Кросс тоже усматривает в образе матери конунга воспоминания о русской княгине Ольге [Cross 1931. P. 145]. Е. А. Рыдзевская считает, что такое предположение весьма правдоподобно [Рыдзевская 1935. С. 13, примеч. 2]. Разделяет эту точку зрения и Эрма Гордон [Gordon 1938. S. 70, Anm. 18, 19]. Пленение юного Олава в Эйстланде, на пути из Швеции в Гардарики. Мотив бегства младенца Олава на Русь представлен с вариациями в семи источниках [HN, 111-113; Agrip, k. 17; O. Tr. Oddr A, k. 7; O. Tr. Oddr S, k. 6; Fask., k. 23; O. Tr. Hkr, k. 6; O. Tr. en mesta, k. 46]. Мнения исследователей относительно достоверности этой информации значительно расходятся. Так, Вальтер Бэтке полагает, что, вероятно, в основе лежит тот исторический факт, что Олав воспитывался на Руси [Baetke 1973. S. 309]. По мнению Александра Бугге, напротив, о детстве и юности Олава Трюггвасона достоверно известно не больше, чем это формулирует "Красивая кожа": "в детстве отправился со своей матерью в неизвестные земли" [Bugge 1910. S. 2].

Рассматривая мотивы в "Саге об Олаве Трюггвасоне", достойные и недостойные доверия, Гвин Джоунз заключает, что мы можем верить в то, что мать Олава и его родственники отправили его, из соображений безопасности, на Русь, поскольку "правящая династия там была шведского происхождения, и северные связи, хотя и ослабевшие, еще существовали" [Jones 1968. P. 17]. Я тоже склонна признавать факт пребывания Олава Трюггвасона на Руси, но на другом основании. Дело в том, что существует источник, его подтверждающий а именно виса Халльфреда Трудного Скальда из его поэмы об Олаве, сочиненной в 996 г., т. е. при жизни Олава (4). За исключением "Обзора", источники единодушно признают, что Олав был рожден после гибели своего отца, конунга Трюггви Олавссона. В "Обзоре" говорится: "бежала Эстрид ... на Оркнейи с трехлетним Олавом". То же в "Истории Норвегии", но там бегство – до рождения Олава. Иначе в "Круге земном": Астрид бежала "на одно озеро", где "на каком-то островке" родила Олава; там она "провела лето", а осенью перебралась со своими людьми в Опростадир к Эйрику, своему отцу; оттуда она отправилась в Швецию к Хакону Старому. Наиболее подробно бегство Олава описано у Одда:

И когда они, Олав и Астрид, пробыли 2 года у Хакона Старого, тогда собрал он их в путь с честью и передал их в руки тех купцов, которые собирались ехать на восток в Гарды. Он думал отправить их к Сигурду, брату Астрид, который имел большие почести от конунга Гардов. Хакон Старый дал им все, что им требовалось для этой поездки, и расстался с ними не раньше, чем они взошли на корабль с хорошими попутчиками. И затем вышли они в море, и в этой поездке напали на них разбойники и взяли все добро, и убили некоторых людей, и разобрали себе остальных, взяли их затем в неволю и рабство. И здесь разлучился Олав со своей матерью, и ее затем продавали из страны в страну. Олав был тоже продан в рабство, как другие пленники, и три хозяина было у него в этом плену. И того, кто первым купил его, звали Клеркон; и это он убил воспитателя Олава у него на глазах. А несколько позднее продал он Олава тому человеку, которого звали Клерк, и взял за него необычайно хорошего козла; и пробыл он во власти этого человека некоторое время. Но Бог, который не хочет, чтобы скрывались честь и слава его друзей, как не должен свет скрываться во тьме, сделал тогда великой славу этого молодого человека и освободил его из этой неволи, как в былые времена освободил он Иосифа. И этот человек, который теперь имел власть над Олавом, продал его тому человеку, которого звали Эрес, и взял за него драгоценную одежду, которую мы на нашем языке называем плащ или пыльник. И этот хозяин, который теперь купил его, был родом из языческих земель; жену его звали Рекон, а сына их звали Реас. Он купил вместе с ним и его брата по воспитанию, которого звали Торгильс, сына Торольва; он был старше, чем Олав; они пробыли 6 лет в этой беде [O. Tr. Oddr A, k. 7].

В одном пункте у Одда имеется существенное отличие от "Истории Норвегии" и "Обзора": только у Одда (но из него заимствует Снорри) Астрид сама отправляется вместе с Олавом. В этом, по мнению Бэтке [Baetke 1973. S. 309], можно увидеть стремление Одда приблизить рассказ о бегстве Олава к библейскому рассказу о бегстве в Египет. Это – широко распространенная точка зрения [Knirk 1981. P. 172]. Так, Эрма Гордон приводит параллели между библейскими и саговыми текстами [Gordon 1938. S. 40-41]. В саге Хакон Старый говорит, отправляя на Русь Астрид с Олавом: "и я предчувствую, что там будет расти сила этого мальчика" [O. Tr. Oddr S, k. 6]. См. о рождении Христа в Библии: "И ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего, ибо предъидешь пред лицем Господа – приготовить пути Ему..." [Лк 1, 76]. Говоря о пленении Олава эстами, автор сам проводит прямое сравнение с Библией [O. Tr. Oddr A, k. 7]: "Но Бог, который не хочет, чтобы скрывались честь и слава его друзей, как не должен свет скрываться во тьме, сделал тогда великой славу этого молодого человека и освободил его из этой неволи, как в былые времена освободил он Иосифа". (Ср.: "Иосиф же отведен был в Египет; и купил его из рук Измаильтян, приведших его туда, Египтянин Потифар, царедворец Фараонов, начальник телохранителей" [Быт 39, 1]).

Утверждая, что рассказ о бегстве Олава связан с рассказом о бегстве в Египет [Baetke 1973. S. 309], Бэтке полагает, что ярл Хакон играет в этой истории роль царя Ирода, преследователя младенца, для каковой роли Гуннхильд не годится. Снорри, по его мнению, устранил данную неловкость тем, что заменил ярла Хакона на какого-то другого человека с тем же именем: "предводителем их был могущественный муж, друг Гуннхильд, по имени Хакон" [Круг Земной. С. 98]. Аналогично и Т. М. Андерссон [Andersson 1978. P. 145] полагает, что рождение Олава смоделировано Оддом по образу рождения Христа. Л.Лённрот, однако, утверждает, что иностранная легендарная литература (и Библия) оказали влияние на "Сагу об Олаве Трюггвасоне" еще до Одда [Lonnroth 1963. S. 72]. В частности, он отмечает, что история о том, как Бог спас мальчика Олава из плена в Эйстланде, явно была известна автору "Обзора".

Но бог, который избрал этого ребенка для лучшей участи, дал ему свободу таким образом, что в Эйстланд приехал человек по поручению конунга из Хольмгарда, который был послан собрать подати с этой земли и был родичем этого ребенка, и освободил своего родича, и отвез в Хольмгард, и был он там некоторое время, так что немногим людям было известно о его происхождении [Agrip, k. 18]. Весьма важен вывод Лённрота, что нельзя возвращаться к тезису Бугге [Bugge 1908. S. 233-272; Bugge 1910] о том, что саги о юношеских годах Олава связаны с английским героическим сказанием о Хавелоке из Гримсби. Сходство еще не говорит об их связи. Одно очевидно – рассказ о юности Олава состоит из саг, которые исходно к самому Олаву отношения не имеют. В частности, рассказ о пиратах построен по примеру византийских романов [Lonnroth 1963. S. 89]. Того же мнения придерживается и Т. Д. Ольсен, утверждающий, что сходство имен двух Олавов позволило перенести исторические и легендарные черты из истории Олава Святого на Олава Трюггвасона, а рассказ о детстве этого последнего строится по схеме, характерной для "византийских романов путешествий и узнаваний" [Olsen 1965. S. 52-53]. Лённрот находит также параллели между рассказами о детстве Олава и английского короля Эдуарда Исповедника, который со своей матерью Эммой бежал в Нормандию после датского нападения на владения его отца короля Этельреда [Lonnroth 1963. S. 80]. Исследователи склонны видеть в известии "Саги об Олаве Трюггвасоне" о пленении Олава в Эйстланде не более чем назидательный рассказ [Jones 1968. P. 17]. На мой взгляд, при всей назидательности рассказа о пленении и выкупе юного Олава мы можем усматривать здесь отголоски реальности, а именно отражение исторической ситуации на Балтике времени создания рассматриваемых нами источников, т. е. XII-XIII вв. Так, из "Хроники Ливонии" Генриха Латвийского мы знаем об активной пиратской деятельности эстов в Балтийском море в XIII в. и о том, что эсты и курши, привыкшие к набегам на Швецию и Данию, добывали в этих набегах рабов, причем сааремаасцы продавали шведских пленных куршам и другим язычникам [ГЛ, VII, 1; XIV, 1, 3-4; XXX, 1]. Сигурд, сборщик дани для конунга Гардарики, выкупает Олава из плена в Эйстланде.

Рассказ об освобождении Олава из плена в Эйстланде с разной степенью полноты и красочности представлен в шести источниках [HN, 111-113; Agrip, k. 18; O. Tr. Oddr A, k. 8; O. Tr. Oddr S, k. 6; O. Tr. Hkr., k. 7; O. Tr. en mesta, k. 46]. Самые ранние из них ("История Норвегии" и "Обзор") лаконично сообщают, что Олав был выкуплен своим родичем, посланным "королем Руссии" ("конунгом из Хольмгарда") в Эйстланд для сбора дани. Наиболее пространный рассказ содержится в саге монаха Одда: Сигурд, брат Астрид, имел такой большой почет от конунга, что он получил от него большие владения и большой лен, и поручено ему было вести дела конунга и собирать дань конунга по всем областям; а его повеления должны были иметь силу во всем государстве конунга. Олаву было 9 лет, когда случилось это событие, что Сигурд, брат матери Олава, приехал в это место, где находился Олав, а бонд ушел в поле с работниками. Сигурд въехал тогда в селение с многими воинами и достойными спутниками. Олав тогда играл с другими мальчиками; он пользовался такой сильной любовью своего хозяина, что он не был ни пленником, ни рабом, скорее он был как желанный сын, и не позволял он ему ни в чем нуждаться, о чем тот просил. Забавлялся он каждый день, как ему нравилось.

И Олав приветствовал его хорошо и с большой охотой. И Сигурд принял хорошо и дружелюбно его слова и сказал так: "То вижу я, хороший мальчик, что ты ничуть не похож на местных жителей, внешностью или речью. Теперь скажи мне имя свое и род, и родину". Он отвечает: "Олавом зовусь я, и Норег – моя родина, род мой – королевский". Сигурд сказал тогда: "Каково имя твоего отца или матери?" Он ответил: "Трюггви зовется мой отец, и Астрид – мать". Сигурд сказал: "Чьей дочерью была твоя мать?" Он отвечает: "Она была дочерью Эйрика из Опростадира, могущественного человека". И когда Сигурд услышал это, сошел он с коня, и хорошо приветствовал его, и расцеловался с ним, и говорит ему, что он – брат его матери, "и определенно это радостный день, когда мы здесь встретились". Затем спросил Сигурд о поездке Олава и о его прибытии туда, или как долго он терпел это несчастье. И он рассказал ему о своей поездке так, как она проходила. И после этого сказал Сигурд: "Хочешь ты теперь, родич, чтобы я купил тебя у твоего хозяина, и ты бы не был больше у него в неволе или в услужении?" Он отвечает: "Мне теперь стало хорошо, – говорит он, – по сравнению с тем, что раньше, но я очень хотел бы быть освобожденным отсюда, если бы мой брат по воспитанию был освобожден из рабства и поехал бы он вместе со мной прочь". Сигурд сказал, что он очень хочет так сделать и ничего для этого не пожалеет.

И затем пришел бонд Эрес домой и хорошо приветствовал Сигурда, так как он должен был собрать дани с тех областей и с каждого дома и наблюдать, чтобы все это делалось хорошо. И наконец, Сигурд завел разговор с бондом, не хочет ли он продать мальчиков за любую цену, "я теперь тотчас заплачу за них". Он отвечает: "Я продам старшего мальчика, как мы договоримся, а младший у меня не для продажи, потому что он умнее и даже красивее, и его я люблю много больше, и мне трудно расстаться с ним. И я не продам его, кроме как по большой цене". И когда Сигурд услышал это, то спросил он, как высоко поднимется цена, а бонд тем не менее все отказывался. А Сигурд настаивал все же на этом еще больше. А надо сказать о конце этой торговой сделки, что старший мальчик был куплен за марку золота, а младший был за 9 марок золота, и было все-таки бонду труднее расстаться с ним, чем с тем мальчиком. После того отправился Сигурд прочь с Олавом, своим родичем, и вернулся домой в Гардарики [O. Tr. Oddr A, k. 8].

Сигурд Эйрикссон – брат Астрид, матери Олава Трюггвасона. Если "Круг земной" и "Большая сага" довольствуются указанием, что Сигурд имел большой почет от Вальдамара, то в саге Одда имеется ряд уточнений, опущенных Снорри. В частности, редакция A сообщает, что Сигурд получил от конунга "большие владения и большой лен", что ему поручено "вести дела конунга и собирать дань конунга по всем областям", а также что "его повеления должны были иметь силу во всем государстве конунга". Редакция S добавляет к этому, что Сигурд должен был вести суд конунга, а кроме того, при сборе дани с областей "решать, что каждая должна платить". Похоже, что объем власти, который имел Сигурд на Руси, преувеличен сагой. Место Сигурда при дворе русского князя и отношение к нему конунга изображены Оддом в соответствии со стереотипом, выявляемым в сагах при описании знатных норвежцев (конунгов, ярлов, хёвдингов) за пределами Скандинавии: как правило, в этих случаях повествование подчинено задаче возвеличения скандинавского вождя [Джаксон 1991. С. 70-79].

В исторической литературе утвердилось мнение, что Восточная Прибалтика издавна привлекала внимание Древнерусского государства, тем более что русский летописец начала XII в. среди народов, "иже дань дають Руси", называет земгалов, куршей, эстов и др. [ПСРЛ. Т. I. М., 1962. Стб. 12; Там же. Т. II. Стб. 8]. Есть в русских источниках и свидетельства данничества в землях эстов в XI-XIII вв. [Там же. Т. II. Стб. 294; НПЛ. С. 22]. Известие "Саги об Олаве Трюггвасоне", которое может быть датировано 977/978 г., хоть и представляет собой самое раннее известие о сборе дани для русского князя в Восточной Прибалтике, все же, как мне казалось, не нарушает общей картины [Джаксон 1991. С. 127]. Запоздалое знакомство с работой Томаса Нунена убедило меня в ошибочности моего мнения.

Нунен, в противовес сложившемуся в историографии взгляду, утверждает, что эстская чудь не была подвластна Руси в период с 850 по 1015 г. Анализ источников, проведенный им, показывает, что эсты поставляли вооруженные отряды в войско русского князя, но не платили этому князю дани. Известие "Круга земного" о сборе дани Сигурдом в Эйстланде Нунен рассматривает в контексте происходивших в то время на Руси событий. Поскольку Снорри говорит о Новгороде, то Нунен определяет возможные годы службы Сигурда у князя Владимира как 970 – ок. 977 (от того момента, когда Святослав посадил Владимира в Новгороде, до его изгнания его братом Ярополком) и какое-то время в 980 г., когда Владимир вернул себе Новгород, но еще не выступил против Полоцка и Киева и не стал великим князем киевским. Однако в эти годы, полагает Нунен, все интересы Владимира были сосредоточены на борьбе с братьями и захвате Киева. Он не стал бы предпринимать попыток подчинения чуди, когда ему была нужна их военная помощь. Более того, русские источники, относящиеся к названным годам, даже не намекают на сбор эстской дани. Поэтому записанные в Исландии в XIII в. сведения о Руси X в. вряд ли могут служить основанием для серьезных обобщений. Информация саг о сборе эстской дани противоречит русским источникам и исторической логике. Нунен считает возможным рассматривать пребывание Сигурда в Эйстланде как попытку набрать там войска в помощь Владимиру [Noonan 1972. P. 17-18].

Думаю, что этот анализ Нунена достаточно убедителен. Хочу сделать лишь две оговорки. Первая. Не только Нунен, но и многие исследователи строят свои комментарии к "Саге об Олаве Трюггвасоне" на том, что Олав попадает к Вальдамару в тот момент, когда тот сидит в Хольмгарде. Однако, как это представляю себе я, данное обстоятельство ничего не проясняет в хронологии отражаемых сагой событий. Поэтапность освоения скандинавами Восточной Европы, некая пространственная и временная очередность в этом процессе привели к сложению в Скандинавии двух этногеографических традиций [Джаксон 1989]. В более раннюю из них вошло обозначение Новгорода, ставшего известным скандинавам раньше Киева. В королевских сагах тем самым закрепилось представление о Хольмгарде (Новгороде) как о столице Гардарики. Второе соображение касается вывода Нунена. Если исследователь считает, что поездку Сигурда в Эйстланд можно рассматривать как попытку набрать войска для Владимира, то у меня это вызывает известные сомнения. В таком случае в Исландии XIII в. должны были знать и помнить, что в X в. русский князь нуждался в эстском войске. На мой взгляд, в поездке Сигурда в Эйстланд мы должны все же, следуя саге, видеть сбор дани в пользу русского князя, только с той оговоркой, что в саге отразились события времени ее записи, т. е. конца XII-XIII в. Убийство на торгу в Хольмгарде из сюжетов "Саги об Олаве Трюггвасоне" – об убийстве юным Олавом в Хольмгарде некоего человека по имени Клеркон – неоднократно привлекался русскими историками к изучению развития права в Древней Руси.

В. О. Ключевский полагал, что при Владимире Святославиче действовало другое уголовное право, нежели при Ярославе Мудром, не похожее на Русскую Правду. "Если Владимир заменил виру за разбой казнью (т. е. денежным штрафом в пользу князя. – Т. Д.), то надобно заключить отсюда, что при нем вира не была штрафом в пользу князя". До отмены права мести вирой "наказывалось убийство человека, за которого некому было мстить". Но этим сам собою, по мнению Ключевского, предполагался случай, о котором не говорит Русская Правда, но который "рассказан в скандинавской саге об Олафе, в которой несомненно уцелели иногда в искаженном виде действительные черты Владимирова времени", а именно – "за убийство человека, у которого не было кровных мстителей, требовало вознаграждения общество, к которому он принадлежал или в котором совершилось убийство, если убийца был известен" [Ключевский 1919. С. 528-529] (5). А. А. Зимин заключил, что в саге "довольно точно передана" "картина древнерусских порядков". "Наряду с обычаями уже существуют законы. По законам за кровь полагалась кровь, причем без всякого суда, т. е. в порядке внесудебной мести. Князья уже борются с институтом кровной мести. Так, Владимир отказался выдать Олафа и 'присудил денежную пеню за убийство'". Из этого делается вывод о том, что "в годы правления князя Владимира сделано было несколько попыток реформ русского права". Не соглашаясь с заключением Ключевского, что "первоначально 'вира' платилась в пользу частных лиц и только Владимир стал взыскивать ее в пользу князя", Зимин свои возражения строит, среди прочего, и на "Саге об Олаве": "по Саге об Олафе штраф за убийство действительно платился не князю, а общине. Однако в данном случае платилась 'головщина', а не 'вира'" [Зимин 1965. С. 243] (6).

И. Я. Фроянов настаивает на том, что, "говоря о княжеском суде в X в., мы не должны забывать о значительной его условности, определявшейся большой самостоятельностью народных общин в отправлении судопроизводства". И вновь "ценной иллюстрацией здесь служит свидетельство, содержащееся в ‘Саге об Олаве Трюггвасоне'". Фроянову "любопытно, что люди 'по обычаю и закону своему' разыскивают преступника, чтобы воздать ему должное. Не менее интересно и то, что княгиня платит виру, не имея, следовательно, никаких преимуществ перед лицом закона" [Фроянов 1980. С. 29-30] (7). Н. Н. Гринев полагает, что "есть возможность сравнить" статью 1 Краткой Правды "с судебной практикой Новгорода конца X в., сведения о которой сохранились в скандинавской саге об Олаве, сыне Трюггви". Автор статьи признает "легендарный характер саги", но считает необходимым "отметить, что картина новгородского правопорядка изложена в ней очень подробно и убедительно". К сожалению, не уточняется, из чего вытекает такое заключение.

Гринев относит описанные сагой события "ко времени около 980 г.", поскольку тогда "Владимир держал в Новгороде значительный варяжский контингент, готовясь к походу на Киев". Согласно саге, убийца "оказывался вне закона и должен был быть убит, причем убить его мог каждый житель Новгорода... Право заменить смерть вирой принадлежало князю". Поскольку в статье 1 Русской Правды отражено совсем иное положение (а именно, что "'мужа-убийцу' имеет право убить не 'весь народ', а ограниченный круг родственников убитого", да и "право заменить смерть денежным штрафом 'за голову' принадлежит не князю, а самим родственникам"), то Гринев находит в этом подтверждение своему выводу об "установлении" Правды в начале XI в. [Гринёв 1989. С. 20-42] (8). М. Б. Свердлов упрекает А. А. Зимина в том, что последний "не учел недоброкачественности использованного перевода, вымышленности использованного эпизода в более позднем варианте саги в 'Хеймскрингле' Снорри Стурлусона (1220-1230 гг.), тогда как в более древней саге об Олаве Трюггвасоне монаха Одда (1190 г.) его нет, и наконец, особенностей саг как художественных произведений, в значительной мере искажавших фактическую основу, дополнявших ее вымышленными эпизодами и скандинавскими реалиями..." [Свердлов 1988. С. 78-79, примеч. 3]. При том, что здесь имеется ряд неточностей (у Зимина текст не из "Круга земного", а из "Большой саги об Олаве"; перевод Стефана Сабинина вполне соответствует оригиналу; "Круг земной" датируется не 1220-1230, а 1230 г.; наконец, в саге монаха Одда есть аналогичный сюжет), основная мысль Свердлова абсолютно справедлива. Действительно, нельзя строить выводы такого рода без учета жанровой специфики саг и детального источниковедческого анализа каждого отдельно взятого их сообщения. А потому обратимся к саге. Сюжет об убийстве Олавом своего обидчика дошел до нас в пяти редакциях.

I. "История Норвегии":
Когда ему исполнилось около 12 лет, он посреди торга в Хольмгардии мужественно отомстил за своего воспитателя, и небывалая месть едва достигшего двенадцати лет мальчика тотчас же дошла до слуха короля; и поэтому его представляют королю, который его в конце концов усыновляет [HN, 113] (9).

II. "Обзор саг о норвежских конунгах":
И когда ему было 12 лет, случилось так, что однажды на торгу он узнал в руке у человека топор, который был у Торольва, и начал расспрашивать, как к нему попал этот топор, и понял по ответам, что это был и топор его воспитателя и его убийца, и взял тот топор у него из руки, и убил того, кто до этого [им] владел, и отомстил так за своего воспитателя. А там была большая неприкосновенность человека и большая плата за убийство человека, и принял он решение бежать к княгине под ее защиту. И поскольку это сочли делом энергичным для человека двенадцати лет от роду, а месть его справедливой, то тогда помиловал его конунг, и стала с тех пор расти его известность, а также уважение и всякий почет [Agrip, k. 17].

III. "Сага об Олаве Трюггвасоне" монаха Одда (А).
Случилось так однажды, что Олав ушел из своей комнаты, и с ним его брат по воспитанию, без ведома Сигурда, своего родича. Они ушли однако тайно и шли по какой-то улице. И там узнал Олав перед собой своего недруга, того, который убил 6 лет [назад] его воспитателя у него на глазах, а затем продал его самого в неволю и рабство, и когда он увидел его, стал он лицом, как кровь, и очень подавлен, и его сильно взволновало это зрелище. Повернул он тогда быстро назад и [вернулся] домой, в свою комнату. А несколько позднее пришел туда Сигурд с торга, и когда он увидел Олава, своего родича, в гневе, то спросил Олава, что с ним. Он говорит, какая тому была причина, и просил его оказать ему поддержку, чтобы отомстить за своего воспитателя, "такое горе этот человек причинил мне и многократное бесчестье, – [что] хочу я теперь отомстить за своего воспитателя". Сигурд говорит, что он хочет оказать ему помощь, вот поднимаются [они] и идут с большим отрядом людей, и вел Олав к торгу. И когда Олав видит этого человека, берут они его и выводят за город. И затем выступает вперед этот юный мальчик Олав и собирается теперь отомстить за своего воспитателя. Дали ему тогда в руки большой широкий топор, чтобы зарубить этого человека. Олаву было тогда 9 лет. Затем замахивается Олав топором и ударяет [человека] по шее и отрубает [ему] голову, и это считается славным ударом для такого юного человека [O. Tr. Oddr A, k. 8].

IV. Снорри Стурлусон, "Круг земной":
Олав Трюггвасон был однажды на торгу. Там было очень много народа. Там он узнал Клеркона, который убил его воспитателя Торольва Вшивая Борода. У Олава был в руке маленький топор, и он ударил им Клеркона по голове так, что разрубил ему мозг; тотчас же побежал домой и сказал Сигурду, своему родичу, а Сигурд сразу же отвел Олава в покои княгини и рассказывает ей новости. Ее звали Аллогия. Сигурд попросил ее помочь мальчику. Она отвечала, глядя на мальчика, что нельзя убивать такого красивого мальчика, велела позвать к себе людей в полном вооружении. В Хольмгарде была такая великая неприкосновенность мира, что там были законы, что убить следует всякого, кто убьет неосужденного человека. Бросился весь народ, по обычаю своему и законам, бежать, куда скрылся мальчик. Говорили, что он во дворе княгини, и что там отряд людей в полном вооружении. Сказали об этом конунгу. Пошел он тогда туда со своей дружиной и не хотел, чтобы они бились. Устроил он тогда мир, а затем и соглашение. Назначил конунг виру, а княгиня заплатила. С тех пор был Олав у княгини, и она его очень любила. [...] Олаву было девять лет, когда он приехал в Гардарики, и пробыл он там у конунга Вальдамара еще девять лет [O. Tr. Hkr., k. 7 (IF, XXVI, 231-232)].

V. "Большая сага об Олаве Трюггвасоне":
Случилось однажды, что Олав Трюггвасон стоял на торгу. Там было очень много народа, там он узнал Клеркона, который убил его воспитателя Торольва Вшивая Борода. У Олава был в руке маленький топор, он подошел к Клеркону и ударил его топором по голове так, что разрубил ему мозг; тотчас же побежал Олав домой и сказал Сигурду, своему родичу. А Сигурд сразу же отвел его в покои княгини Аллогии и рассказал ей новости, и попросил ее помочь мальчику. Она поглядела на мальчика и сказала, [что] не следует убивать такого красивого мальчика, велела она тогда всем своим людям прийти туда в полном вооружении. В Хольмгарде была такая великая неприкосновенность мира, что следовало убить всякого, кто убьет неосужденного человека. Вот бросился весь народ, по обычаю своему и законам, бежать за Олавом, куда он скрылся. Хотели они лишить его жизни, как требовал закон; говорили, что он во дворе княгини, и что там построен отряд людей в полном вооружении, чтобы охранять его. Затем это дошло до конунга. Пошел он тогда быстро туда со своей дружиной и не хотел, чтобы они бились. Устроил он тогда мир, а затем и соглашение. Назначил конунг виру за убийство, а княгиня заплатила. С тех пор был Олав у княгини [...] Пробыл Олав там девять лет в Гардарики у конунга Вальдамара [O. Tr. en mesta, k. 46].

Итак, согласно "Истории Норвегии", Олава представили королю, который его усыновил; по "Обзору", – месть сочли справедливой, и конунг помиловал Олава; в саге Одда – юному Олаву дали отряд, сами пошли с ним и сочли удар его славным; а в "Круге земном" и "Большой саге" – конунг, чтобы избежать столкновения между народом, желающим мести по закону неприкосновенности мира, и отрядом, вызванным княгиней, назначил виру, а княгиня заплатила. В своде королевских саг "Гнилая кожа" содержится аналогичный рассказ из детства будущего норвежского конунга Магнуса Доброго. Действие вновь происходит в Гардарики, только относится к несколько более позднему времени. Согласно целому ряду источников, конунг Олав Харальдссон (Святой), покидая Гардарики, где он несколько месяцев пользовался гостеприимством конунга Ярицлейва (князя Ярослава Мудрого) и его жены Ингигерд, оставляет им на воспитание своего малолетнего сына Магнуса. Это известие датируется концом 1029 г., и Магнусу к этому времени – около шести лет (дата его рождения, согласно исландским анналам, – 1023 или 1024 г.). "Гнилая кожа" и "Хульда" (рукопись XIV в., представляющая собой компиляцию "Гнилой кожи" и "Круга земного"), однако, содержат противоречащий всем остальным источникам (явно вымышленный, как полагает Е. А. Рыдзевская) рассказ о ссоре между Ярицлейвом и Ингигерд и примирении, достигнутом лишь в результате приглашения для воспитания при дворе Ярицлейва ("потому что ниже тот, кто воспитывает ребенка другого," – говорит Ингигерд) незаконного сына конунга Олава – Магнуса. Непосредственно за сообщением о том, что Магнус, с согласия его отца, был доставлен в Гардарики и был воспитан у конунга Ярицлейва среди дружины и с не меньшей любовью, чем их (Ярослава и Ингигерд) сыновья, следует в "Гнилой коже", равно как и в восходящей к ней "Хульде", такой текст.

Часто забавлялся он в палате конунга и был с самого начала искусен во многих играх и упражнениях. Он ходил на руках по столам с большим проворством... Один дружинник, довольно пожилой, невзлюбил его, и однажды, когда мальчик шел по столам и подошел к тому дружиннику, то подставил тот ему руку и свалил его со стола, и заявил, что не хочет его присутствия... И в тот же самый вечер, когда конунг ушел спать, мальчик был снова в палате, и когда дружинники еще сидели там и пили, тогда подошел Магнус к тому дружиннику и держал в руке маленький топор, и нанес он дружиннику смертельный удар. Некоторые его товарищи хотели тотчас взять мальчика и убить его и так отомстить за того дружинника, а некоторые воспротивились и хотели испытать, как сильно конунг любит его. [Конунгу сообщили о происшедшем.] "Королевская работа, приемыш, – говорит он и рассмеялся. – Я заплачу за тебя виру". Затем договаривается конунг с родичами убитого и тотчас выплачивает виру. А Магнус находится в дружине конунга и воспитывается с большой любовью... [Msk., 2-3]. Следуя традиционной логике обращения с известиями саг, мы должны заключить из этого фрагмента, что во времена Ярослава Мудрого право мести не было отменено и круг мстителей не был ограничен (некоторые хотели убить мальчика и так отомстить); в то же время существовала практика штрафов – убийца или кто-то вместо него (по саге – князь) мог выплатить виру родственникам убитого, – хотя размер ее и не был заранее определен (раньше чем заплатить, Ярицлейв договаривается с родичами убитого). Думаю, не стоит продолжать в том же духе. Пример и так достаточно красноречив. Но главное здесь то, что совершенно очевидна взаимозависимость рассказов об Олаве и о Магнусе. Перед нами типичный случай заимствования и переноса сюжета из одного произведения в другое. Можно лишь гадать, с каким из двух юных конунгов – Олавом или Магнусом – произошли (и произошли ли вообще?) описанные события.

Эрма Гордон, в целом сомневающаяся в том, что Олав когда-либо был при русском дворе, рассматривает историю пребывания Олава в Гардарики как смешение с историей Магнуса, который до 11 лет должен был находиться на Руси. Монах Одд, полагает Гордон, перенес известные ему рассказы о Магнусе на историю Олава [Gordon 1938. S. 71-73]. Не соглашаясь с точкой зрения, что "Гнилая кожа" возникла раньше "Саги об Олаве Трюггвасоне" монаха Одда (а именно при этом условии Одд мог заимствовать что-либо из "Гнилой кожи") и, более того, учитывая наличие версии "Истории Норвегии" (памятника более раннего и иного по жанру), я склонна, напротив, в рассказах об Олаве Трюггвасоне видеть источник сообщения "Гнилой кожи" о юном Магнусе (неплохо вспомнить еще и о "литературном" характере начальной части "Гнилой кожи"). Похожие сюжеты встречаются и в сагах об исландцах. Например, в "Саге об Эгиле" (1200-1230 гг.) рассказывается, как во время игры в мяч семилетнего Эгиля Скаллагримссона побил более взрослый мальчик Грим Хеггасон. Эгиль бросился к своему покровителю, Торду Гранасону, и рассказал тому, что произошло. Торд сказал: "Я пойду с тобой, и мы ему отомстим". Торд дал Эгилю топор, который держал в руках. (Примечателен следующий далее комментарий: "Этим оружием в то время охотно пользовались".) Торд и Эгиль пошли туда, где играли мальчики, Эгиль подбежал к Гриму и всадил ему топор в голову. Затем Эгиль и Торд ушли к своим. Позднее сторонники Эгиля и убитого мальчика Грима бились между собой, и были убитые и раненые [IF, II, 98-100; Исландские саги. С. 131]. Сейчас считается практически доказанным, что автором "Саги об Эгиле" был Снорри Стурлусон [Hallberg 1962b, и ряд других работ]. В таком случае не удивительно, как и из какого источника рассказ об убийстве, совершенном юным "героем", попал в "Сагу об Эгиле". Впрочем, если, как отмечал еще Густав Сторм, примитивному рассказу Одда об убийстве Клеркона (где Олав выступает просто в роли палача) Снорри в "Круге земном" предпочел, несколько изменив его, рассказ "Обзора саг о норвежских конунгах" [Storm 1873. S. 135], то в "Саге об Эгиле" Снорри очень близок именно к Одду.

Думаю, приведенный материал источников красноречиво говорит сам за себя. Более того, хронологический разрыв между описываемыми событиями (конец X в.) и временем фиксации источников (последняя треть XII в. – первая треть XIII в.) сказывался в том, что сведения, пусть даже без искажений донесенные до Исландии, не менее века бытовали в устной традиции и могли подвергнуться значительной трансформации. Направление, в котором могла идти эта трансформация, вполне очевидно. Здесь следует вспомнить о механизме, "работающем" при передаче в иноязычной среде топонимов, – это механизм народной этимологии, при котором звучание чуждого топонима воспроизводится в другом языке с параллельным его осмыслением и, следовательно, с искажениями, с заменой исходных корней на другие, близкие к ним по звучанию, но порой весьма далекие по смыслу. Аналогично и нормы чужого права, если сведения о таковых доходили до Скандинавии, могли и должны были, на мой взгляд, трансформироваться в процессе устной передачи в соответствии с нормами местными (в данном случае – и норвежскими, и исландскими). Надеюсь, мне удалось показать, что на основании рассказа об убийстве юным конунгом на новгородском торгу своего обидчика (в какой бы редакции ни брался текст саги) нельзя делать выводов о нормах русского права на рубеже X-XI вв. Но, как кажется, и сама дискуссия о времени кодификации права в Древней Руси должна подойти к концу. Ведь появились данные, позволяющие утверждать, что грань, отделяющая период обычного права от периода законодательной деятельности княжеской власти, приходится не на момент христианизации Руси, а на более раннее время. Скорее всего, по мнению В.Л.Янина, начало внедрения новых правовых норм следует связывать с деятельностью Ольги по установлению погостов в середине X в. [Янин 1982. С. 138-155]. Тинг княгини Аллогии. Олав воспитывается в Гардарики. Мотив тинга (общенародного собрания) княгини Аллогии представлен только в саге монаха Одда. Здесь он весьма уместен как стилистически, так и сюжетно. Рассказ об убийстве Олавом своего обидчика обрывается на моменте убийства. Понятным становится использование темы невозможности проживания в Гардарики чужестранцев королевского рода. Дальнейшее развитие получает тема язычников-прорицателей в Гардарики. Лишний раз подчеркивается мудрость княгини Аллогии:

В это время было в Гардарики много прорицателей, тех, которые знали о многом. Они говорили в своих пророчествах, что в эту страну пришли духи-хранители какого-то благородного человека, хотя и молодого. И никогда раньше они не видели ни у одного человека духов более светлых либо более прекрасных, и доказывали они это многими словами, но не могли узнать они, где он был. И таким, говорили они, замечательным был его дух, что тот свет, который сиял над ним, рассеивался по всему Гардарики и повсюду в восточной части мира. А потому что, как ранее было сказано, княгиня Аллогия была умнейшей из всех женщин, то посчитала она все это очень важным. Вот просит она конунга в красивых словах, чтобы он велел созвать тинг, чтобы люди пришли туда из всех близлежащих местностей; она говорит, что она придет туда и распорядится "так, как мне хочется". Вот делает конунг так; приходит туда огромное множество людей. Вот приказывает княгиня, чтобы образовали круг из людей, из всей толпы, "и должен каждый стоять рядом с другим, так чтобы я могла видеть внешность каждого человека и выражение, и особенно глаза, и я надеюсь, что я смогу почувствовать, кто владеет этим духом, если я увижу зрачки его глаз, и никто тогда не сможет скрыть, если такова его природа". Послушался тогда конунг ее речей. И длится этот многолюдный тинг два дня. А княгиня подходит к каждому человеку и осматривает внешность каждого человека, и не находит никого, кто показался бы ей похожим на человека, которому выпал такой великий жребий. И когда тинг продолжался два дня и настал третий день, то увеличился тинг. Шли тогда туда все по его приказу, а иначе их сочли бы виновными. Вот образовал весь народ круг, а эта славная женщина и знаменитая княгиня осмотрела внешний вид и выражение каждого человека. Подходит она через некоторое время туда, где перед ней стоял юный мальчик в плохой одежде; он был в широком плаще, и капюшон был откинут на плечи. Она посмотрела в его глаза, и поняла она тотчас, что это у него было такое большое счастье, и ведет она его к конунгу, и стало тогда ясно всем, что нашелся на этот раз тот человек, которого она долго искала.

Вот взял конунг этого мальчика под свою власть. Открыл он тогда конунгу и княгине род свой и достоинство, что он не был рабом, но открылось теперь, что он был украшен королевским происхождением. С тех пор стали конунг и княгиня воспитывать Олава любовно, с большой лаской. Одарили они его многими дорогими вещами, как своего собственного сына. Этот мальчик вырос в Гардах, рано достиг совершенства по силе и уму и развивался не по годам, так что через немного лет был он далеко впереди своих сверстников во всем том, что может украсить хорошего вождя. И как только он начал проявлять себя и свое физическое и духовное совершенство, то выглядело это очень хорошо со многих сторон, и через короткое время научился он всему рыцарскому обычаю и военной мудрости, как те люди, которые были самыми искусными и доблестными в той области [O. Tr. Oddr A, k. 8]. Густав Сторм отмечает, что, следуя в изложении убийства на торгу рассказу "Обзора", Снорри выпустил рассказ Одда о еще одном предсказании, а именно о тинге Аллогии [Storm 1873. S. 135]. В "Большой саге" мотив тинга трансформирован и приспособлен к ситуации. Поскольку в гл. 47 излагается (вслед за "Кругом земным"), как по просьбе княгини конунг взял Олава под свое покровительство, то в гл. 57, восходящей к Одду, тинг не упоминается, но духи-хранители и свет, сияющий над Олавом, поясняют, почему он был любим конунгом и княгиней.

По мнению А.Бугге, рассказ о тинге – не более чем сказка [Bugge 1908. S. 251-252]. Э. Гордон тоже разделяет взгляд Бугге, что рассказ о юных годах Олава напоминает то, что говорится в саге о Хавелоке: королевский сын в детстве вынужден покинуть родину, он воспитан в чужой стране, вернувшись назад, он становится правителем. Гордон, кроме того, полагает, что юные годы Олава были так похожи на юные годы других конунгов, что скальды не имели достаточно фактического материала, и потому они уделили юности Олава так мало внимания. Эти годы его жизни послужили в рассказах о нем целям церковной пропаганды [Gordon 1938. S. 68]. Гордон отмечает, что, когда читаешь в саге, как прорицатели в Гардарики говорили, что в страну пришли духи-хранители какого-то благородного человека, начинаешь думать о рождении Христа [cм.: Мф 2-3] и об Ангеле Господнем, возвещающем великую радость [Лк 2, 8-13]. А тинг Аллогии напоминает о том, как Ирод послал волхвов в Вифлеем разведать о Младенце [Мф 2, 9]. "И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец" [Gordon 1938. S. 41]. Л. Лённрот [Lonnroth 1963, S. 68] тоже видит в этом месте саги Одда заимствования из Библии: когда Олав появляется в Гардарики, возникает некий свет, как от вифлеемской звезды, осветившей восток. Лённрот также полагает [Ibidem. S. 89], что некоторые мотивы близки к мотивам, использованным Саксоном Грамматиком: например, Сванвита, дочь шведского короля Хундинга, узнает по глазам (ср.: Аллогия и Олав) королевское происхождение человека, скрывающегося под именем раба Регнера [Saxo, 40].

Олав на военной службе у Вальдамара Самая ранняя информация о военной службе Олава на Руси, содержащаяся в "Обзоре", предельно лаконична: Олаву дали дружину, он ходил в разные земли, воевал, совершал подвиги, приобретал славу; его отряд пополняли норманны, гауты и даны [Agrip, k. 18]. Этот перечень воинов Олава близок к тексту "Истории Норвегии", где говорится о том, как Олав занялся пиратством, обплывая берега Балтии, а "его флот усиливался за счет норвегов и данов, гаутонов и склавов" [HN, 113]. Информация о службе Олава у Вальдамара никакими другими данными не подкрепляется, но вероятность ее весьма велика. Г. Джоунз полагает, что мы можем верить в то, что, находясь на Руси, Олав "не сидел без дела". Благодаря своему темпераменту, воспитанию и стремлению к славе он должен был участвовать в многочисленных войнах Владимира против славян, поляков, булгар и печенегов [Jones 1968. P. 17-18]. Это с одной стороны. С другой, из русских источников мы знаем варягов именно в качестве наемников (10). В частности, и Владимир Святославич, готовясь к борьбе с Ярополком, "бежа за море" и вернулся оттуда "с варяги" [ПСРЛ. Т. I. С. 75]. У Одда этот мотив вырастает в цветистый рассказ, наполненный дополнительными деталями и подробностями и, вне всякого сомнения, направленный на возвеличение юного конунга (11). Здесь и почет и слава от князя и княгини; и предводительство в дружине, добывающей честь конунгу; и победа над недругами; и возвращение конунгу отвоеванных у него ранее земель; и покорение иноземных народов; и сокровища в качестве военной добычи. И все это относится к двенадцатилетнему мальчику:

А когда ему было 12 лет, то спрашивает он конунга, нет ли каких-нибудь городов или округов, тех, которые были под его властью и были отняты у него язычниками, присвоившими себе его владения и честь. Конунг отвечает и говорит, что, конечно, были некоторые города и деревни, те, которые принадлежали ему, а другие отвоевали от его владений и присоединили теперь к своему государству. Олав сказал тогда: "Дай мне тогда какой-нибудь отряд в распоряжение и корабли, и посмотрим, смогу ли я вернуть назад то государство, которое потеряно, потому что я очень хочу воевать и биться с теми, которые вас обесчестили; хочу я положиться в этом на ваше счастье и твою собственную удачу. И будет либо так, что я их убью, либо что они побегут от моей силы". Конунг принял это хорошо и дал ему такой отряд, какой он просил. Вот обнаружилось то, о чем говорилось раньше, каким искусным он был во всяком рыцарском деле и военном снаряжении; и мог он так умело вести строй, как будто он всегда это делал. Вот он отправляется с этим войском, и было у него много битв, и одержал он большую победу над своими недругами. Вернул он назад все города и крепости, те которые раньше находились под властью конунга Гардов. И много иноземных народов подчинил он власти конунга Вальдамара. А осенью вернулся он назад со славной победой и прекрасной добычей; были у него там разного рода сокровища из золота и прекрасных дорогих материй, и драгоценных камней, которые он привез конунгу и княгине; и вот его слава обновилась. И принимали его все с величайшей радостью. Так повелось каждое лето, что он вел войны и совершал разного рода подвиги, а по зимам был он у конунга Вальдамара. И когда он был в такой славе, говорят, после одной великой победы повернул он домой в Гарды; они плыли тогда с такой большой пышностью и великолепием, что у них были паруса на их кораблях из драгоценных материй, и такими же были и их шатры. А из этого можно сделать заключение о том богатстве, которое он приобрел в результате тех подвигов, которые он совершил в Аустрлонд [O. Tr. Oddr A, k. 8].

Э. Гордон считает, что Олав в 12 лет вполне мог предпринять викингский поход, ибо так поступали, согласно сагам, и другие юные конунги [Gordon 1938. S. 90]. Я, напротив, склонна видеть в этом следование стереотипу. А. Бугге, на которого здесь ссылается Гордон, тоже не отрицает того, что двенадцатилетний конунг мог возглавлять дружину князя, но полагает, что снарядить корабль в таком юном возрасте Олав мог только с помощью князя [Bugge 1910. S. 6]. Уверенность Бугге зиждется на строфе скальда Халльфреда об Олаве, о которой речь пойдет несколько ниже. Автор "Красивой кожи" в двух фразах сообщает, что Вальдамар сделал Олава хёвдингом над теми воинами, которые охраняли земли конунга, и что Олав увеличил государство гардских людей [Fask., k. 23].

Снорри [O. Tr. Hkr., k. 21], вслед за "Красивой кожей", говорит о возглавляемом Олавом отряде, который должен был охранять страну (а не приносить честь конунгу, как у Одда), но не решается повторить, что стараниями Олава увеличилось государство Вальдамара. У Одда Снорри заимствует лишь собственный отряд Олава, который тот содержал на средства, выплачиваемые Вальдамаром. Из всех воинских подвигов Олава Снорри отмечает лишь то, что у того было несколько сражений и он умело управлял войском. Из другой главы Одда [O. Tr. Oddr A, k. 9] заимствует Снорри дополнительную тему – зависть людей к Олаву и попытку настроить конунга против него. (Отсюда логически вытекает отъезд Олава из Гардарики.) Наговаривая на Олава, согласно Снорри, люди обращали внимание конунга на отношения Олава с княгиней: "И не знаем мы, о чем они с княгиней постоянно разговаривают". Тут-то и следует у Снорри, видимо, долженствующий объяснить отношения княгини с Олавом текст о собственной дружине княгини. Г. Джоунз предупреждает, что мы не должны верить в особые отношения Олава с иностранной королевой – это общее место в сагах [Jones 1968. P. 17]. В "Большой саге" [O. Tr. en mesta, k. 58] контаминированы версии Одда и Снорри: превозносится двенадцатилетний конунг и сообщается о дружине княгини. Е. А. Рыдзевская отмечает, что "все это описано в весьма общих и неопределенных выражениях, безо всяких конкретных данных", каковых, по-видимому, в древнескандинавской литературе относительно жизни Олава на Руси и не имелось [Архив ИИМК, ф. 39, № 19, л. 16]. В этот мотив в "Большой саге" (в текст, позаимствованный у Снорри), вплетается скальдическая строфа, которая вводится словами: "Так говорится в Рекстефье..." "Рекстефья" ("Rekstefja") – поэма исландского скальда XII в. Халларстейна. Сочиненная больше чем через век после жизни Олава Трюггвасона, эта поэма не представляет исторической ценности, не служит подтверждением историчности информации тех фрагментов саг, в которых она до нас дошла. Вероятно, сведения об Олаве почерпнуты скальдом XII в. из саг (устных, а возможно, и письменных) об этом конунге.

Виса Халльфреда об Олаве в Гардах. Халльфред Оттарссон Трудный Скальд – исландский скальд, умерший ок. 1007 г., о котором рассказывается в "Саге о Халльфреде". О том, как он получил свое прозвище, говорится в гл. 83 "Саги об Олаве Трюггвасоне". Годы жизни Халльфреда: ок. 967-1007. Сохранилось много его стихов (отдельные строфы и фрагменты драп). "Драпа об Олаве Трюггвасоне" сочинена в 996 г. Э. Гордон отмечает, что строфы скальда Сигвата об Олаве – единственный источник, восходящий ко времени жизни Олава [Gordon 1938. S. 94]. Строфа из этой драпы, упоминающая Гарды [O. Tr. Oddr A, k. 82; Fask., k. 23; O. Tr. Hkr., k. 22; O. Tr. en mesta, k. 58], – единственное основание для того, чтобы не ставить под сомнение факт пребывания Олава на Руси. В то же время подробности русских лет Олава по праву принимаются исследователями лишь после тщательной проверки источникового материала. В саге Одда строфы Халльфреда приводятся в одной из последних глав. Все шесть строф "вплетены" в повествование фразой о землях на юге и на западе, опустошенных Олавом Трюггвасоном. В "Красивой коже", напротив, висы следуют за очень лаконичным рассказом о детстве и юности Олава на Руси, завершающимся словами о том, что Олав приобрел известность и на востоке, и на юге, и на западе:

Конунг Вальдамар скоро сделал Олава хёвдингом в дружине, и чтобы управлять теми воинами, которые охраняли земли конунга. И увеличил Олав государство гардских людей. Олав приобрел широкую известность в Гардарики и во многих местах по Аустрвегу, в Судрлонд и в Вестрлонд, как говорит Халльфред Трудный Скальд: [Висы 99-101.] "Конунг обагрил свой острый меч кровью на острове и на востоке в Гардах. Зачем же это утаивать? Распрю прекратил могучий победитель мужей; воин скормил воронам мясо Флемингов". [Следует продолжение вис] [Fask., k. 23]. Здесь висы Харальда выглядят вполне уместно, чего нельзя сказать о "Круге земном". В нем приведена лишь одна строфа, но, как справедливо отметил Ли М. Холландер, "эти строки вряд ли относятся к содержанию главы" [Hollander 1964. P. 163, ch. 22, note 4], поскольку о военных действиях на острове Борнхольм речь идет в предыдущей главе, а о пребывании Олава на Руси – еще раньше. В "Большой саге" виса непосредственно следует за рассказом об отъезде с Руси и о битве на Борнхольме.

Участие Олава в крещении Руси. Создание мотива крещения Руси принадлежит монаху Одду [O. Tr. Oddr A, k. 13; O. Tr. Oddr S, k. 9]. Автор "Большой саги" [O. Tr. en mesta, k. 76, 77] следует за Оддом, несколько дополняя его (в частности, вводя рассказ о тинге в Гардах по вопросу принятия христианства). Объективизирующая тенденция Снорри имеет своим следствием то, что наиболее невероятные детали крещения по Одду у Снорри опущены, как-то: рассказы о prima signatio Олава в Греции, о его участии в крещении Руси, о его путешествии в Грецию или Сирию после битвы при Свёльде [Andersson 1977. P. 146]. Вместо истории Одда о поездке Олава в Грецию и возвращении с епископом Павлом на Русь Снорри повествует о том, как Олав сперва крестился сам, а затем сообщает, что скальды или письменные источники рассказывают о его великих делах, и при этом называет те земли, которые крестил Олав, – Руси среди них нет [Storm 1873. S. 137]. Проследим историю крещения Руси, как она излагается у Одда. В качестве прелюдии выступает разговор Олава и Вальдамара о языческих богах:

Так говорят мудрые и ученые люди, что Олав никогда не приносил жертв идолам, и он всегда относился к ним одинаково. Но все же у него было в обычае часто сопровождать конунга в храм, но он никогда не входил внутрь; тогда стоял он всегда снаружи у дверей. И однажды конунг говорил с ним, и просил он его так не делать, "потому что может так случиться, что боги разгневаются на тебя, и ты погубишь цвет своей молодости. Я бы очень хотел, чтобы ты смирился перед ними, потому что я боюсь за тебя, что они обрушат на тебя такой сильный гнев, какому ты себя подвергаешь". Он отвечает: "Никогда я не испугаюсь богов, тех, что не имеют ни слуха, ни зрения, ни сознания, и я могу понять, что у них нет никакого разума. И из того я могу сделать заключение, господин, какова их природа, что ты мне представляешься всякий раз с милым выражением, за исключением того времени, когда ты там и приносишь им жертвы; и тогда ты мне всегда кажешься несчастным, когда ты там. И из этого я заключаю, что те боги, которым ты поклоняешься, должно быть, правят мраком" [O. Tr. Oddr A, k. 9].

Е. А. Рыдзевская высказывает предположение, что возможным образцом для Одда послужили некоторые англосаксонские предания из "Церковной истории народа англов" Беды Достопочтенного (VII в.), "где христианизация тех или иных отдельных областей Англии связывается с влиянием одного короля, христианина, на другого, язычника... Речи Осви о христианской и языческой вере и богах и Олафа – на ту же тему у Одда в редакции А его саги весьма сходны по содержанию, но сопоставление именно этих текстов, как таковых, сравнительно мало убедительно, так как они носят слишком явно характер общих мест, встречающихся очень часто, и совершенно независимо друг от друга, в литературе соответственного характера, как на Западе, так и на Востоке" [Рыдзевская 1935. С. 14-15]. Боюсь, что гипотезу Рыдзевской принять трудно, ибо, как она отмечает сама, нет свидетельств знакомства Одда с сочинением Беды. Полагаю, что исследовательница справедливо указала на типологическое сходство общих мест в литературе соответствующего жанра, вне зависимости от места и времени ее создания. Кстати самой удивительной параллелью словам Олава выступают помещенные в "Повести временных лет" под 983 г. слова варяга, пришедшего из Греческой земли и исповедовавшего христианскую веру: "Не боги это, а дерево; нынче есть, а завтра сгниет; не едят они, не пьют, не говорят, но сделаны руками из дерева. Бог же один, ему служат греки и поклоняются; сотворил он небо, и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека и предназначил его жить на земле. А эти боги что сделали? Сами они сделаны" [ПВЛ. С. 175].

Рассказ Одда продолжается следующим образом. Люди стали завидовать Олаву, а потому он покинул Русь и стал пиратствовать на Балтике. Однажды он решил вернуться к конунгу Вальдамару, но был встречный ветер, и его корабли были отнесены в земли вендов, где он женился на принцессе Гейре. Три года спустя Гейра умерла, Олав некоторое время воевал в Дании, а затем, согласно Одду, вернулся на Русь. Мотив вторичного пребывания Олава на Руси, как принято считать, "лишен всякого исторического основания, стоит вне всякой определенной хронологии, заключает в себе ряд противоречий и совершенно не увязывается с общим ходом изложения ни у самого Одда, ни в распространенной редакции" [Рыдзевская 1935. С. 11]. С. Кросс называет повторное пребывание Олава на Руси "романтической контаминацией" [Cross 1931. P. 146]. У Снорри, вместо возвращения на Русь из Виндланда (как у Одда), Олав отправляется на запад. Деятельность Олава на Британских островах лучше описана источниками, чем его пребывание на Балтике, – Халльфред Трудный Скальд говорит об этом периоде жизни Олава подробнее. Кроме того, в "Англо-Саксонской хронике" во главе викингского отряда во время битвы при Мальдоне в 991 г. выступает Анлав (Anlaf), т. е., вероятно, Олав [Anglo-Saxon Chronicle, 126]. Согласно английскому хронисту Флоренсу из Ворсестера, Олав отправился назад на родину весной 995 г., и это вполне согласуется со сведениями скандинавских источников [Turville-Petre 1951. P. 133].

Как рассказывается в саге Одда и в "Большой саге", у Олава во время его вторичного пребывания на Руси были видения ада и рая, и голос возвестил ему, что имя Господа станет ему известно, если он отправится в Грецию. И однажды было ему в то время удивительное видение. Ему привиделся огромный камень, и казалось ему, что он взбирается по нему высоко вверх, пока он не достиг вершины. Ему показалось тогда, что он поднялся в небо выше облаков. И когда он поднял кверху глаза, ясно увидел он красивые места и светлых людей, которые жили в тех местах. Там почувствовал он сладкий аромат и увидел всевозможные красивые цветы, и ему показалось, что там большее великолепие, чем он мог предположить и выразить словами. Тогда услышал он голос, который говорил с ним: "Слушай ты, готовый стать божьим человеком, поскольку ты никогда не поклонялся богам и не служил им. Скорее бесчестил ты их, и потому умножатся твои поступки для добрых дел и полезных; но все же недостает тебе многого, чтобы ты мог быть в этих местах, либо был достоин жить здесь вечно, притом что ты не знаешь своего творца и тебе неизвестно, кто есть истинный бог". И когда он услышал это, то чрезвычайно испугался и сказал так: "Кто ты, господин, чтобы я поверил в тебя?" Голос отвечает: "Поезжай ты в Гиркланд, и там тебе станет известно имя Господа Бога твоего. И если ты будешь следовать его заповеди, то будет тебе вечная жизнь и блаженство. И когда ты уверуешь истинно, тогда ты обратишь многих других от ереси к спасению, поскольку Бог избрал тебя для того, чтобы обратить к нему многие народы". И когда он услышал это и увидел, то вознамерился он спуститься вниз с камня. И когда он шел вниз, то увидел он страшные места, полные огня и мучений, и при этом услышал он жалобный плач и разного рода страшные вещи. И там казалось ему, что он узнаёт многих людей, которые верили в деревянных идолов, как друзей, так и правителей. И то различил он, что это мучение ждет конунга Вальдамара и княгиню. На него это так сильно подействовало, что, когда он проснулся, был он весь в слезах, и проснулся он с большим страхом [O. Tr. Oddr A, k. 13].

Видению Олава, как и многим мотивам "Саги об Олаве Трюггвасоне", исследователями обнаружены библейские параллели. Э. Гордон находит в Библии почти такое же видение – это явление Господа Савлу по пути в Дамаск (Деян 9, 3-7). "внезапно осиял его свет с неба; Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? [...] И Господь сказал ему: встань и иди в город, и сказано будет тебе, что тебе надобно делать" [Gordon 1938. S. 42]. Л.Лённрот [Lonnroth 1963. S. 86] полагает, что слова Господа, адресованные Олаву, имеют параллель в словах Господа, звучащих в биографии Карла Великого, принадлежащей Псевдо-Турпину. Сага Одда говорит о том, что после принятия "неполного крещения" (prima signatio) в Византии (12) Олав возвращается на Русь и обращает князя и княгиню в новую веру:

После этого велел Олав своему войску собираться в путь оттуда. "И хочу я теперь плыть в Гиркланд".Так он и делает, и дует ему попутный ветер, и приплыл он в Гиркланд. И встретил там славных проповедников и хорошо верующих, которые открыли ему имя господа Иисуса Христа. Обучился он теперь той вере, которая была ему ранее возвещена во сне. Затем он встретил одного превосходного епископа и просил его дать ему святое крещение, которого он давно вожделел и которое позволило бы ему присоединиться к христианам, и было затем ему дано prima signatio. И затем просил он епископа отправиться с ним на Русию и провозгласить там имя Божие языческим народам. Епископ дал обещание, что приедет, если он поедет сам, поскольку тогда сам конунг будет меньше противиться и другие знатные хёвдинги, но будет оказывать ему помощь, чтобы успех был достигнут и божье христианство стало сильнее. Затем уехал Олав прочь и назад на Русию, и был он теперь, как и раньше, очень хорошо принят. Находится он теперь там некоторое время. Он часто говорит конунгу и княгине, чтобы они поступили в соответствии с тем, что им подобает. И много прекраснее вера, когда веруешь в истинного бога и творца своего, который сделал небо и землю, и все, что им сопутствует. Он говорит также, как мало приличествует тем людям, которые являются могущественными, заблуждаться в таком великом мраке, чтобы верить в тех богов, которые не могут оказать никакой помощи, и отдавать этому все время и силы. "Можете Вы также понять, благодаря Вашей мудрости, что истинно то, что мы провозглашаем. И я никогда не перестану проповедовать Вам истинную веру и слово Божие, чтобы Вы могли дать плоды для истинного Бога". И хотя конунг долго сопротивлялся и говорил против того, чтобы оставить свою веру и тех идолов, но все же понял он благодаря Божьей милости, что многое отличало ту веру, которая была у него, от той, которую проповедовал Олав. Также ему часто прекрасно напоминали, что все то было языческим заблуждением и суеверием, с чем они прежде имели дело, а христиане веруют лучше и прекраснее. И благодаря благотворным речам княгини, которые она произносила по этому поводу при помощи милости Божьей, согласился тогда конунг и все его мужи принять святое крещение и правую веру, и был там крещен весь народ. И когда это было сделано, то собрался Олав в путь прочь оттуда, и пошла тогда великая слава об Олаве, где бы он ни появлялся, и не только в Гардавельди, но и во всей северной части мира. И тогда пришла слава об Олаве на самый север в Норег и о превосходных делах, которые он совершал каждый день [O. Tr. Oddr A, k. 13].

Отношение к этому известию саги Одда в историографии было самым различным. Так, скажем, Н. Баумгартен принимает, с оговорками, версию саги. Он не отрицает участия Олава в крещении Владимира, но и не находит данных для определения степени этого участия [Baumgarten 1931. P. 5-37; Baumgarten 1932. P. 5-136]. Его точку зрения разделяет М. Таубе [Taube 1947. P. 49]. А. Бугге полагает, что Олав не мог привезти из Греции епископа Павла и участвовать в крещении Руси, поскольку Владимир крестился в 988 г., когда Олав уже покинул Русь. Сновидение Олава Бугге считает легендой и сравнивает его с видением Иакова [Bugge 1910. S. 7]. Е. А. Рыдзевская рассматривает вторую поездку Олава на Русь и его участие в крещении Руси как нечто совершенно апокрифическое [Рыдзевская 1978а. С. 212, примеч. 190]. И. П. Шаскольский считает, что версия саги, принятая некоторыми историками, "не выдерживает серьезной критики" [Шаскольский 1969. С. 45]. Ее отвергают также А. Стендер-Петерсен [Stender-Petersen 1953a. S. 144-145], Х. Пашкевич [Paszkiewicz 1954. P. 44], Ф. Дворник [Dvornik 1956. P. 206], Б. Я. Рамм [Рамм 1959. С. 41-42]. Отмечая, что представление о ведущей роли скандинавов в христианизации Руси сохранялось вплоть до середины нашего века и было одной из составных частей норманнистской интерпретации ее ранней истории, Е. А. Мельникова проводит анализ зарубежной историографии 1970-1980-х годов и этой тенденции в ней не обнаруживает [Мельникова 1988б. С. 115-126].

Совершенно справедливо Е. А. Рыдзевская считает возможным согласиться с выводом А. И. Лященко, что с точки зрения крещения Руси этот мотив значения не имеет [Рыдзевская 1935. С. 20; ср.: Лященко 1926а]. Одд сделал Олава участником обращения Руси и посредником между Русью и Грецией в целях возвеличения своего героя; "в основе он использовал здесь, с одной стороны, исторические связи скандинавов с Византией и Русью, а с другой – предание о крещении Руси из Греции, которое было связано с именем Владимира и могло быть известно на скандинавском Севере" [Рыдзевская 1935. С. 20]. Эти данные, полагает исследовательница, могли попасть в Исландию "путем устного предания через скандинавов, участников военно-торговых сношений с Русью" [Там же. С. 13]. С. Кросс тоже высказывался в том плане, что мудрость Ольги и обстоятельства крещения Владимира были известны в Исландии, но в весьма специфической форме [Cross 1931. P. 147-148]. Вероятно, косвенная информация, стоящая за этим рассказом Одда, такова: Византия была известна в Скандинавии как центр восточного христианства и как исходная точка распространения его на Руси во время Владимира Святославича. Возможность некоторого посредничества скандинавских викингов тоже полностью не исключается. "Варяги, несомненно, могли при случае принимать христианство в Византии и даже иметь в этом отношении некоторое влияние на тот слой древнерусского общества, с которым они были теснее всего связаны, т. е. на княжескую и военно-торговую среду, но это влияние, по всей вероятности, было лишь второстепенным сопутствующим явлением в области связывавших их с Византией и Русью интересов, значительно более актуальных для них, чем вопросы религии" [Рыдзевская 1935. С. 20; ср.: Мельникова 1987. С. 21-23]. Что касается Олава Трюггвасона, то его участие в крещении Руси представляется мне не более чем вымыслом автора саги, но вымыслом, вполне оправданным в свете той роли крестителя северной части мира [Fidjestol 1997a. P. 201-227], которая приписывается ему традицией.


"Парвители Руси"
(обзор древнескандинавских источников)
Г. В. Глазырина

Источник: www.ulfdalir.ulver.com

Информация древнескандинавских письменных памятников (становящаяся все более доступной отечественному читателю в связи с публикацией на русском языке новых переводов и переизданием уже известных) (1) о правителях Руси неоднократно становилась объектом внимания исследователей. Наиболее плодотворно изучались свидетельства источников о двух русских князьях – Владимире Святославиче и Ярославе Мудром. Интерес к этим князьям обусловлен их особой ролью в древнейшей русской истории, в частности их внешней политикой, характеризовавшейся прочными и разнообразными связями со странами Скандинавии, и, как следствие этого, широким включением связанных с ними тематически разнообразных сюжетов в древнесеверные памятники. Самым разработанным жанром оказались саги, в первую очередь королевские, наиболее широко известные в нашей стране благодаря давнему и непрерывному вниманию к ним историков и переводчиков, что породило мнение о том, что информация саг о по преимуществу касается именно этих двух правителей (2). Вместе с тем древнеисландские памятники изобилуют упоминаниями о других персонажах, которых авторы текстов устойчиво именуют "конунгами" Руси и рассказы о которых помещаются ими в те историко-хронологические рамки – VIII-XI вв., когда, согласно данным археологии, на территории Восточной Европы скандинавский компонент населения играл заметную роль. В настоящей работе предпринята попытка выявления и систематизации совокупности сведений древнескандинавских памятников о ранних правителях Древней Руси, т. е. тех персонажах, которые, по свидетельству авторов этих произведений, обладали властью на территории Руси. Основной задачей исследования является введение в научный оборот наиболее типичных сюжетов, в которых реализуются рассказы о русских и – шире – "восточных" правителях, при этом под "востоком" понимаются земли, лежащие к востоку от Скандинавии, как это принято в древнескандинавской историко-географической традиции (3).

В этой связи особняком выступает "Прядь об Эймунде" – одно из немногих произведений древнеисландской письменности, действие в которой происходит исключительно на Руси. Причисленная исследователями к королевским сагам. Русские князья упоминаются в северных источниках весьма избирательно: рассказывается лишь о тех из них, правление которых приходится на ранний период русской истории, характеризующийся тесными связями между Русью и Скандинавией. К этому краткому ряду относятся: Олег, Игорь, Владимир, Ярослав. Сюжеты, в которые введены эти персонажи, находят параллели в произведениях русского фольклора и летописных сказаниях, построенных на основе устных легенд (например, сказании о Вещем Олеге, былинах о Владимире), и западноевропейских эпических произведениях (немецкий эпос), что указывает на первичное их бытование в устной традиции.

Примечания
Работа написана по проекту "Ранняя (до середины XI века) история Восточной Европы в древнескандинавской письменности" № 00-01-225, поддержанному РГНФ. Основные материалы для данной статьи собраны в процессе работы над проектом RSS № 124/1997.

А. Я. Гуревич. "Круг земной" и история Норвегии
После поражения шведов и норвежцев в войне против Дании Олаву Харальдссону пришлось покинуть Норвегию и бежать в Швецию и оттуда дальше па восток – на Русь, к киевскому князю Ярославу. Попытка Олава вернуть себе престол завершилась его гибелью в битве при Стикластадире (29 июля 1030 г.) (16). Но в высшей степени символично, что это поражение короля обернулось победой монархии над традиционным крестьянским обществом.


"О скандинавских бараках Ярослава Мудрого и его потомков"
Т. Н. Джаксон
Источник: www.ulfdalir.ulver.com

Сведения древнескандинавских источников о матримониальных связях русской княжеской династии со скандинавскими дворами в XI – первой половине XII в. уникальны в том смысле, что ни один из них не упоминается в древнерусских источниках. Информация о браках 1) Ярослава Мудрого (Ярицлейва саг) и Ингигерд, дочери Олава Шведского (1019 г.), 2) их дочери Елизаветы (Эллисив) и норвежского конунга Харальда Сигурдарсона (ок. 1044 г.), 3) внука Ярослава Мудрого, Владимира Всеволодовича Мономаха, и Гиты, дочери Харальда Английского (ок. 1074-1075 гг.), 4) сына Мономаха, Мстислава (по сагам – Харальда), и Кристин (по Новгородской первой летописи – Крестины), дочери Инги Стейнкельссона, шведского конунга (ок. 1095 г.), 5-6) дочери Мстислава, Маль(м)фрид, и норвежского конунга Сигурда Крестоносца (ок. 1111 г.), а затем – датского конунга Эйрика Эймуна (1133 г.), 7) другой дочери Мстислава, Ингибьёрг (или Энгильборг), и датского конунга Кнута Лаварда (ок. 1117 г.), 8) их сына, Вальдемара Датского, и Софии, дочери минского князя Володаря Глебовича (1154 г.) содержится в целом ряде исландских королевских саг, а также в "Деяниях архиепископов гамбургской церкви" Адама Бременского и в нескольких средневековых датских источниках ("Деяниях датчан" Саксона Грамматика, Датских Бартолианских анналах).

Вальдамар Старый
Русские князья известны древнескандинавским источникам, начиная с "конунга Вальдамара (Вальдимара) Старого" (1) – Владимира Святославича, великого князя киевского, умершего в 1015 г. Обращает на себя внимание тот факт, что саги, предельно внимательные к генеалогиям, не знают предков "конунга Вальдамара" и величают его "Вальдамаром Старым" (ср.: "Один Старый" – прародитель скандинавских богов).

Сыновья Вальдамара Старого
Саги знают трех сыновей Вальдамара – Бурицлава, Вартилава и Ярицлейва. Первые два (не отраженные в приведенной выше схеме) известны по "Пряди об Эймунде". Конунга Бурицлава исследователи традиционно отождествляют со Святополком Владимировичем (Окаянным), князем туровским, с 1015 по 1019 г. великим князем киевским. Несходство имен объясняется тем, что в борьбе Ярослава со Святополком значительную роль играл польский князь Болеслав I Храбрый (992-1025), его тесть. А. И. Лященко подчеркивает, что "русская летопись при описании этих столкновений имя Болеслава ставит первым", и "в лагере Ярослава говорится прежде всего о борьбе с Болеславом" [Лященко 1926: 1072] (2). Замена поэтому понятна, тем более что имя Бурицлав нередко встречается в древнескандинавской литературе.

Вартилава исследователи традиционно отождествляют с полоцким князем Брячиславом Изяславичем (ум. в 1044 г.), племянником (а не братом, как в "Пряди об Эймунде") Ярослава Мудрого. А. И. Лященко объясняет превращение племянника Ярослава в его брата тем, что "русские князья разных степеней родства называли себя и официально, и в частной беседе братьями" [Лященко 1926: 1086]. Р. Кук небезосновательно полагает, что фигура Вартилава являет собой соединение двух образов – Брячислава, от чьего имени образовано имя "Вартилав" и чья резиденция (Палтескья – Полоцк) упоминается в тексте, и Мстислава Владимировича, князя тмутараканского, который, как и Вартилав в "Пряди", заключил с Ярославом мирный договор, а после смерти оставил свой удел Ярославу [Cook 1986: 69]. Ярицлейв (Ярицлав) Вальдамарссон – Ярослав Владимирович Мудрый, князь новгородский в 1010-1016 гг., великий князь киевский в 1016-1018, 1019-1054 гг. – лучше других правителей известен древнескандинавским источникам [Cross 1929; Рыдзевская 1940]. По сагам, стол верховного правителя Гардарики (Руси) находится в Хольмгарде (Новгороде). Л. М. Сухотин полагал, что среди иностранных браков "норманские браки – наименее иностранные для русской династии норманского корня", поскольку Ярослава он воспринимал как "норманского по крови государя славянской земли" [Сухотин 1938: 179].

Брак Ярослава и Ингигерд был заключен в 1019 году: эту дату называют исландские анналы ("1019. Конунг Олав Святой женился на Астрид, дочери конунга Олава Шведского, а конунг Ярицлейв в Хольмгарде – на Ингигерд") [IA: 106, 316, 468]; она же восстанавливается и по хронологии "Круга земного". По поводу сватовства Ярослава к шведской принцессе Ингигерд в научной литературе высказывалось предположение, что одной из причин, побудивших его заключить союз с Олавом Шведским, был военный поход по Восточному пути, совершенный ярлом Свейном Хаконарсоном в 1015 году. Ярослав якобы шел на этот брак для предотвращения возможных в дальнейшем агрессивных действий, которые, как и раньше (нападение на Ладогу ярла Эйрика Хаконарсона в 997 году), предпринимались если не самим Олавом, то покровительствуемыми им его друзьями и гостями [Рыдзевская 1945: 56]. Отмечая нестабильную обстановку в южном Приладожье на рубеже X-XI веков, отрицательно сказывавшуюся как на состоянии международной торговли, так и на безопасности Новгорода, исследователи также охарактеризовали брак между Ярославом Мудрым и Ингигерд как попытку устранения нестабильности. Ладожское ярлство в результате превратилось в своеобразную буферную зону между Скандинавией и Русью: став владением шведки Ингигерд, эта область оказалась защищенной от нападений шведов, а, будучи передана ярлу Рёгнвальду, другу Олава Норвежского, – и от нападений норвежцев [Богуславский 1993: 152].

Мне представляется, что причина здесь гораздо глубже. Период с 1018 по середину 1020-х годов в целом отмечен усилением русско-шведских, равно как и русско-датских, связей, вызванным желанием Ярослава создать антипольскую коалицию в процессе борьбы за киевский стол [Назаренко 1984: 13-19; Мельникова 1988: 47]. Именно как следствие этой политики и стоит рассматривать сватовство Ярослава к дочери Олава Шведского и последующую женитьбу на ней. Передача Ладоги знатному скандинаву в начале XI века не фиксируется никакими другими источниками, кроме "Саги об Олаве Святом" Снорри Стурлусона (во всех ее вариантах) и "Пряди об Эймунде". Тем не менее большинство исследователей признает достоверность присутствия в Ладоге в означенное время скандинавского правителя. Вероятно, причина такого единодушия кроется в том, что "сведения саг о Ладоге сходятся с нашей летописью в том, что в этом городе с примыкающей к нему территорией нет своего князя, в противоположность Новгороду, Полоцку и другим" [Рыдзевская 1945: 59].

Брак Елизавета Ярославны и Харальда Сурового Правителя
История женитьбы Харальда и Елизаветы, как она описывается сагами, весьма романтична. Через год после битве при Стикластадире (1030 г.), в которой погиб знаменитый норвежский конунг Олав Харальдссон, его сводный (по матери) брат Харальд Сигурдарсон отправился, как сообщает Снорри Стурлусон в "Круге земном", "на восток в Гардарики к конунгу Ярицлейву", т. е. на Русь к князю Ярославу Мудрому. Снорри далее рассказывает, что "конунг Ярицлейв хорошо принял Харальда и его людей. Сделался тогда Харальд хёвдингом над людьми конунга, охранявшими страну... Харальд оставался в Гардарики несколько зим и ездил по всему Аустрвегу. Затем отправился он в путь в Грикланд, и было у него много войска. Держал он тогда путь в Миклагард" [Hkr. III: 69-70].

Вернувшись на Русь, Харальд взял то золото, которое он посылал из Миклагарда на хранение к Ярицлейву. Кроме того, во всех сводах сообщается, что в ту зиму "Ярицлейв отдал Харальду в жены свою дочь" [Msk.: 86; Fask.: 237; Hkr. III: 89; Hulda: 171]. Эти слова саги подтверждаются ссылкой на 4-ю строфу "Драпы Стува" (ок. 1067 г.) исландского скальда Стува Слепого: "Воинственный конунг Эгда взял себе ту жену, какую он хотел. Ему выпало много золота и дочь конунга". Ни имени конунга, ни имени его молодой жены, ни "восточных" топонимов в висе нет. Однако из "Пряди о Стуве" известно, что он был дружинником конунга Харальда Сигурдарсона, так что именно Харальд может скрываться под прозвищем "воинственный конунг Эгда". О золоте, которое "выпало" Харальду, рассказывают и другие скальды, например, Тьодольв Арнарсон и Вальгард из Веллы. О том же браке говорит и Адам Бременский: "Харольд, вернувшись из Греции, взял в жены дочь короля Руции Герцлефа" [Adam: III. 13. Schol. 62].

Весной, сообщают саги со ссылкой на скальда Вальгарда из Веллы ("Ты спустил [на воду] корабль с красивейшим грузом; тебе на долю выпала честь; ты вывез, действительно, золото с востока из Гардов, Харальд"), Харальд отправился из Хольмгарда через Альдейгьюборг в Швецию. В исландских анналах читаем: "1044. Харальд [Сигурдарсон] прибыл в Швецию" [IA: 17, 58, 108, 317]. На этом основании можем сделать вывод, что брачный союз Харальда и Елизаветы был заключен зимой 1043/44 г. Ни один источник, рассказывая об отъезде Харальда с Руси, не говорит о том, что Елизавета была вместе с ним в этом путешествии. Правда, к такому выводу можно прийти на основании отсутствия в сагах указаний на то, что две их дочери (Марию и Ингигерд, не известных, как и Елизавета, русским источникам, знают "Гнилая кожа", "Красивая кожа", "Круг земной" и "Хульда") были близнецами, – в противном случае у Харальда и Елизаветы, проведших вместе, согласно сагам, одну весну между свадьбой и отплытием Харальда, могла бы быть лишь одна дочь. Подтверждается это и последующим известием саг, что по прошествии многих лет, покидая в 1066 г. Норвегию, Харальд взял с собой Елизавету, Марию и Ингигерд. Елизавету и дочерей, согласно "Кругу земному" и "Хульде", Харальд оставил на Оркнейских островах, а сам поплыл в Англию [Fask.: 278; Hkr. III: 178-179; Hulda: 404-405].

Брак Харальда Сигурдарсона и Елизаветы Ярославны упрочил русско-норвежские связи, имевшие дружественный характер во времена Олава Харальдссона – во всяком случае с 1022 г., т. е. со смерти Олава Шётконунга, тестя Ярослава, и прихода к власти в Швеции Энунда-Якоба, вступившего вскоре в союз с Олавом Харальдссоном против Кнута Великого [Melnikova 1997: 15-24] – и во времена Магнуса Доброго (1035-1047), возведенного на норвежский престол не без участия Ярослава Мудрого [Мельникова 1988]. Кроме того, этот брак привел к временному альянсу между Харальдом и могущественным ярлом Свейном Ульвссоном, будущим датским королем, более известным по своему материнскому роду как Свен Эстридсен (1047-1074 или 1076). Своды королевских саг и "Сага о Кнютлингах" подчеркивают, что этот союз основывался не только на обоюдных претензиях Харальда и Свейна на подвластные Магнусу Доброму земли – Норвегию и Данию, – но и на установившихся через брак Харальда и Елизаветы родственных связях (замечу – очень дальних в представлении современного человека). (Ср.: С.Багге о значении брачных связей в Норвегии для укрепления политических альянсов [Bagge 1991: 119];

Брак Владимира Мономаха и Гиды
"На Гюде, дочери конунга Харальда (Английского. – Т. Д.), женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Вальдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона. Их дочерьми были Мальмфрид и Ингибьёрг. "В то время был конунгом на востоке в Хольмгарде Харальд, сын конунга Вальдамара, сына Ярицлейва, сына Вальдимара, воспитателя конунга Олава Трюггвасона. Матерью конунга Харальда была Гюда, дочь Харальда, конунга англов, Гудинасона. Конунг Харальд был женат на Кристин, дочери Инги, конунга свеев, Стейнкельссона, сестре королевы Маргрет, на которой тогда был женат Никулас, конунг данов. Дочерьми конунга Харальда в Хольмгарде и Кристин были Мальмфрид, которая была женой Сигурда Крестоносца, конунга Норвегии, и Энгильборг" [Knytl. s.: 203-206]. Некий купец по имени Видгаут отправился в поездку с поручением Кнута Лаварда на восток в Хольмгард просить для него руки Энгильборг. Харальд дал положительный ответ на сватовство Кнута к его дочери. Вскоре в Дании была сыграна свадьба. "У святого Кнута Лаварда и Энгильборг было три дочери, Маргрет, Кристин и Катрин, которая была выдана замуж в Аустрвег; а Кристин взял в жены Магнус Слепой, норвежский конунг, сын Сигурда Крестоносца; Маргрет взял в жены Стиг Белое Перо со Сконе. [...] А когда святой Кнут Лавард пал, Энгильборг, его жена, ждала ребенка; той зимой она была на востоке в Гардарики у конунга Харальда, своего отца. Она родила мальчика и назвала его Вальдимар; он родился через семь дней после гибели святого Кнута Лаварда, своего отца; в раннем возрасте он был крупным и красивым [ребенком] и во всем превосходил остальных. Пока он был ребенком, он рос на востоке в Гардарики в семье своей матери, и вскоре стал любим всем народом" [Knytl. s.: 216-217].

В.Т.Пашуто предположил, что "сын Ингеборг и Кнута – будущий датский король Вальдемар I (1157-1182) назван так, видимо, в честь деда, Мономаха" [Пашуто 1968: 147; Lind 1990: 16]. Согласно "Саге о Кнютлингах", которая в данном конкретном случае представляется Дж. Линду достоверной [Lind 1990: 16], Вальдемар родился на Руси через семь дней после убийства его отца и провел там раннее детство. На момент брака Ингибьёрг и Кнута Лаварда (ок. 1117 г.) сага утверждает, что отец невесты, Харальд-Мстислав, сидит в Хольмгарде (Новгороде); когда же речь заходит о приезде к нему Ингибьёрг в 1130- 1131 г., говорится не о Хольмгарде, а о Гардарики (Руси), и это, по мнению Линда, связано с тем, что Мстислав был уже в это время великим князем киевским. Такое различие вряд ли могло быть проведено компилятором XIII в., а потому отражает, по Линду, аутентичность сообщения саги. Информатором автора саги он считает названного в ней исландского скальда Атли Свейнссона, который был с Вальдемаром в битве 1157 г. [Lind 1990: 16, note 43]. Я, однако, сомневаюсь, что противопоставление Хольмгарда и Гардарики было осознанным и что второй топоним принимал при этом не совсем ему свойственное значение (обычное их соотношение: первый – имя города, столицы государства, обозначаемого вторым топонимом).

Наличие рассмотренного материала в источниках (4) весьма показательно: если саги, анналы и хроники, направленные на возвеличение скандинавских конунгов, ставят в один ряд с ними "конунгов" русских, значит, известность и влияние этих последних в Северной Европе были велики. Матримониальные династические связи русского княжеского рода с королевскими фамилиями Скандинавии (5) свидетельствуют, с одной стороны, о широте внешнеполитических сношений Руси и ее активной внешней политике, а с другой стороны – о могуществе средневековой Руси, к союзу с которой стремились скандинавские страны [Пашуто 1972: 194].


"НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ТЕОРИИ А. СТЕНДЕР-ПЕТЕРСЕНА"
В. Б. Вилинбахов
Источник: www.ulfdalir.ulver.com

За последнее время датский исследователь проф. А. Стендер-Петерсен, известный своей неонорманистской теорией земледельческой колонизации скандинавами северо-западных земель Руси, вновь выступил с дополнительными обоснованиями и разъяснениями своих положений (1 Несколько подробнее остановимся на теории проф. А. Стендер-Петерсена о мирной колонизации свеев в районе Ладожского озера. Как известно, подобная концепция была выдвинута еще задолго до него (25). В послевоенные годы английский историк Н. Чэдвик пытался придать этой теории более основательную научную базу (26). Эта попытка английского ученого была подвергнута критике со стороны, акад. M. H. Тихомирова (27). Норманистская концепция А. Стендер-Петерсена все время находится в процессе развития и изменений (28). Некоторые аспекты этой концепции уже были подвергнуты критике рядом советских исследователей (29). Создавая свои теоретические построения, А. Стендер-Петерсен прежде всего исходит из социологической посылки, "что внешнее влияние или импульсы того или иного рода необходимы для того, чтобы примитивный, живущий племенными порядками народ организовался в государство".

Однако уже сейчас можно высказать, в качестве обоснованного предположения, некоторые соображения о характере процессов, происходивших в Приладожье и на Псковщине. Появление первых групп славян-кривичей на Псковщине, видимо, можно датировать VI в. н. э. (41), т. е. приблизительно тем же временем, когда в верхнем Приднепровье начинают появляться несомненно славянские курганы с сожжением и сопутствующие им селища (42). Следовательно, хронологически одновременно происходит распространение славян из среднего Приднепровья в северном и северо-восточном направлениях и появление изолированных славянских групп на Псковщине. Славянская колонизация северной части Восточной Европы происходила весьма быстро, можно сказать даже бурно, отдельные группы славян появляются почти одновременно во многих пунктах этой территории, уподобляясь островкам среди моря коренного населения (43). Кривичская культура для Восточной Европы была без сомнения пришлой. Об этом совершенно определенно свидетельствует не только своеобразный тип их погребальных насыпей, но также керамика, тип жилищ и целый ряд других признаков. Эта культура, к моменту своего появления на Псковщине, стояла сравнительно на высоком уровне развития по сравнению с предшествующей ей дьяковской культурой (44).

Судя по всему, можно полностью согласиться с выдвинутой В. В. Седовым гипотезой о том, что первые группы славян-кривичей появились на северо-западе Руси не в результате продвижения их из областей среднего Приднепровья, а непосредственно из западнославянских земель (45). Данное обстоятельство наводит на мысль, что словены появились в Приладожье со стороны Балтийского моря, непосредственно из западнославянских земель. В пользу этого предположения свидетельствуют многие данные (49). Так, в новгородском языке имеется ряд признаков, родственных языку западных славян (50). Следы языкового, влияния западных славян сохранились и во многих русских говорах, связанных с новгородской областью, в том числе и в Сибири, на громадном пространстве от р. Оби до р. Колымы (51). Топонимика Новгородской земли также сохраняет в себе много следов западнославянского происхождения. Достаточно указать на то, что само название центрального географического пункта Новгородской земли – озера Ильмень полностью соответствует р. Ильменау в земле венедов. Следует также вспомнить, что память о венедах сохранилась в языке финских народов, соседних с новгородцами, которые этим словом до настоящего времени называют русских и Россию (52). Память о венедах также сохранилась и в названии одного из древнерусских племен-вятичей (53). При этом надо отметить, что "Повесть временных лет" прямо свидетельствует о том, что вятичи вели свое происхождение от западных славян (54).

Проф. А. Стендер-Петерсен, вынужденный перед лицом неопровержимых фактов все более и более отказываться от своей первоначальной точки зрения, продолжает упрямо отстаивать основное положение норманистов, всегда утверждавших, что славяне сами по себе были неспособны создать национальное государство. Получается так, что все якобы совершенно новые доказательства и рассуждения нашего оппонента нужны только для того, чтобы подкрепить и несколько подновить основной тезис норманистов, выдвинутый Байером еще двести лет тому назад. Чем же аргументирует проф. А. Стендер-Петересен свое утверждение, что организаторами государства на северо-западе Восточной Европы были скандинавы? Интересно отметить, что в другой своей статье А. Стендер-Петерсен иронически пишет: "Исходя из таких, фактически романтических представлений о преимуществах норманской цивилизации, сообщение летописи Нестора истолковывалось то как свидетельство того, что древняя Русь, не имевшая государственности, была завоевана инициативными и предприимчивыми норманнами". См. A. Stender-Petersen, Der alteste russische Staat, стр. 50. Д. К. Зеленин, О происхождении северновеликорусов Великого Новгорода, Доклады и сообщения ин-та языкознания, № 6, 1954, стр. 76; П. Я. Черных, К вопросу о происхождении имени "Варяг", Уч. зап. Ярославского пед. ин-та, вып. IV, русское языкознание, 1944, стр. 76; К. О. Малоковский, Критическое исследование о происхождении Великого Новгорода.


Летописные варяги - выходцы с берегов Южной Балтики
Фомин В. В.

Южнобалтийских славян принято разделять на три больших союза племен, не имевших прочных границ: самое западное, занимавшее зем¬ли от Южной Ютландии до р. Рокитницы, - бодричи (у немецких писателей - ободриты), куда входили вагры, полабы (собирательное имя для ряда мелких племен), древане, глиняне, смоляне, рароги-рериги (собственно бодричи), варны; на востоке и к юго-востоку от них до р. Одры лютичи (велеты, вильцы-волки) - хижане, руяне (жители о. Рюген, именуемые западноевропейскими источниками ругами, русскими), черезпеняне, доленчане, ратаре, укране, моричане, речане, брижане, стодоряне (гаволяне), глиняне, любушане, шпреяне, плоне и другие; затем, между Одрой, Вислой, Вартой и Нотецею, поморяне, из которых особо выделяют кашубов и словинцев. Южнее лютичей проживало еще одно крупное объединение полабских славян - сербы-лужичане, включавшее в себя мильчан, гломачей и дечан. Германцы (прежде всего немцы, скандинавы, англо-саксы) именовали южнобалтийских славян вендами или виндами (Wenden, Winden), а их страну Винланд, Виндланд (Vinland, Vindland).

Южная Балтика в последние века I и начале II тыс. выгодно отличалась от остальных частей Поморья. «То обстоятельство, - заключает А.В.Фомин, - что в составе эльбо-одерской группы преобладают ранние клады, объясняется высоким экономическим развитием этого района по сравнению с остальными. Естественно, что сюда серебро должно было поступать в первую очередь». Исследования немецких археологов показывают, «что примерно с VIII века именно южный берег Балтики выходит на первый план в экономическом развитии. Не случайно, отмечает А.Г.Кузьмин, что через города южнобалтийского побережья с конца VIII в. поступает с востока (из Волжской Болгарии) арабское серебро - знаменитые дирхемы». Господствующим занятием славян являлось земледелие (и его составных частей - огородничества и садоводства). Практиковалось трехполье, использовалась соха с железным лемехом. Славяне возделывали пшеницу, рожь и ячмень. Затем по значимости шло рыболовство, после чего скотоводство, находившееся поистине в цветущем состоянии. Были развиты домашнее птицеводство, пчеловодство, охота на диких животных. Занимались славяне солеварением (этим славились прежде всего жители Колобрега), высокого уровня достигло у них плотническое дело, храмовое деревянное зодчество, приводившее попавших к ним иностранцев в восхищение, судостроение (речные и морские суда), выделка кож, ткачество, гончарное производство, ювелирное дело, производство оружия, домашней утвари, предметов роскоши, шитье золотом, скульптурные и живописные работы, металлообработка, литье или ковка из благородных металлов. Но особенно заявили себя балтийские славяне на поприще торговли, ибо, по верному замечанию М.В.Ломоносова, «издревле к купечеству прилежали». Какое место торговля занимала в их жизни говорит тот факт, что крупнейшим святилищем южнобалтийского Поморья был храм бога торговли Радегаста в Ретре, который, поясняют западноевропейские хронисты XI в. Титмар Мерзебургский и Адам Бременский, «пользовался чрезвычайным уважением и почестями со стороны всех славян», а само изображение бога было отлито из золота. Торговая деятельность славян и ее небывалый для всей остальной Европы размах диктовался, говорил А.А.Котляревский, «срединным географическим положением страны, соединявшей север и восток с западом и югом, богатой морскими и речными судоходными путями сообщения», что открывало им свободный доступ ко многим европейским рынкам. Но только Европой их торговля не ограничивалась. По мысли А.Ф.Гильфердинга, они торговали напрямую с Азией. Кузьмин начало этой торговли относит к концу VIII века. Уже в конце VIII - начале IX вв. торговля славян с Западом была настолько значительна, что Карл Великий счел необходимым ее упорядочить. Уже тогда бодричи имели на берегу Висмарского залива особый торговый порт - Рарог (Рерик). Еще большего размаха торговля славян достигла после IX в. близ устья Одры, где существовало несколь¬ко торговых городов: Штеттин (Щецин), Волин и другие, и в этом деле им не уступали жители о. Рюген (Руяна). Волин (немцы именовали его Winetha, Julin, Jumne, Jumneta) источники представляют величайшим из городов Европы. Гельмольд вслед за Адамом Бременским называет его «знаменитейшим», говорит, что «это действительно был самый большой город из всех имевшихся в Европе городов, населенный славянами вперемешку с другими народами... Этот город, богатый товарами различных народов, обладал всеми без исключения развлечениями и редкостями». Уже в IX в. он занимал площадь в 50 гектаров, и его население в X в. состояло порядка из 5-10 тысяч человек (для сравнения, шведская Бирка, которую обычно характеризуют не только как крупнейший торговый центр Швеции, но и всего балтийского Поморья, в середине IX в. была расположена на территории 12 га, а датский Хедебю в пору своего расцвета - X в. - занимал площадь 24 га, и число его жителей насчитывало несколько сотен человек, может быть, даже более тысячи). В XI в. балтийская торговля, достигшая цветущего состояния, была сосредоточена именно в Волине (около него обнаружена почти треть всех кладов Поморья), и он, в чем были тогда твердо убеждены на Западе, уступал только одному Константинополю. Развита была внутренняя торговля: города и важнейшие селения имели рынки, племе¬на, даже самые отдаленные, торговали друг с другом. И торговлей балтийские славяне занимались не только повсеместно, но и чуть ли не целыми городами. Так, Оттон Бамбергский (ум. 1139) во время своего первого пребывания в Поморье (1124-1125) крестил жителей ряда городов в два приема, т. к. многие из них были купцами и во время первого крещения находились в чужих землях и возвратились домой уже после ухода миссионера. А когда он явился первый раз в Колобрег (Колобжег), то город оказался практически пуст, т. к. его жители отправились торговать в море, на острова. Именно благодаря южнобалтийским славянам франкские и саксонские изделия оказывались на Севере и Востоке, а пушной товар, шедший из Руси, на Западе. Из своих товаров они продавали полотно, рыбу, соль, хлеб, лес и, может быть, янтарь. Но особенно была развита торговля рабами.

На то, что торговля являлась одним из самых приоритетных занятий южнобалтийских славян, указывает, отмечают специалисты, топография кладов в их землях. Поэтому естественно, что предшественниками Ганзы и ее ядром стали именно южнобалтийские торговые города Старград, Росток, Штеттин, Волин, Колобрег, а никакие другие побережные города. И.Е.Забелин справедливо говорил, что Ганзейский союз есть «продолжение старого и по преимуществу славянского торгового дви¬жения по Балтийскому морю». Наш современник В.В.Похлебкин констатировал, что в VIII-XII вв. балтийской торговлей владели и задавали в ней тон южнобалтийские славяне. Характерной особенностью в развитии экономики славянского Поморья было, отмечают исследователи, раннее и интенсивное развитие городов» (по В.Б.Вилинбахову, с VIII в.), что объяснялось их расположением на торговых путях. И эти торговые города славян - Старград у вагров, Рарог у бодричей, Дымин, Узноим, Велегощ, Гостьков у лютичей, Волин, Штеттин, Камина, Клодно, Колобрег, Белград у поморян - были весьма обширны, многолюдны и хорошо устроены как в хозяйственном, так и в военном отношениях. Они имели улицы, деревянные мостовые, площади, большие дома (в два и, может быть, несколько этажей), были защищены высокими земляными валами, которые укреплялись частоколом и другими деревянными сооружениями. Исходя из того, что главный город ободритов Рарог немцы именовали Микилинбургом (Великим городом), а Волин, по их же признанию, «был самый большой город из всех имевшихся в Европе городов», напрашивается вывод, что подобных им городов они ранее нигде не видели. Когда датчане захватили в 1168 г. на Руяне Кореницу, то они были поражены видом трехэтажных зданий.

Балтийские славяне являли собой одновременно и тип торговца и разбойника, причем в том и другом качестве добившись больших успехов. Они, а из их числа особо выделяют вагров и руян, разбойничая на море, «гнездились» по всему юго-западному берегу, датскому и славянскому, находили себе убежище и в Швеции. Вагрия славилась своими дерзкими и неукротимыми пиратами, немилосердно грабившими берега Дании. Лютичи, пишет Гильфердинг, любили дальние плавания и не раз ходили в Англию уже в VIII в., плавали они туда и три столетия спустя, и где их тогда знали, констатирует Забелин, как народ самый воинственный «на суше и на море». Говорят исследователи и о поселениях южнобалтийских славян в Нидерландах и Англии, и что в первой с VII-VIII вв. сущест¬вовала колония лютичей-велетов. Столь масштабные действия на морских просторах в качестве пиратов и в качестве торговцев славяне могли вести только при наличии мощного флота, призванного также защищать побережье. Этот многочисленный флот состоял из больших и малых кораблей, легких на ходу, вмещавших значительное количество товаров, пеших и конных людей. Славяне были самым мореходным народом на Балтике, «властвовали, - подчеркивает И.А.Лебедев, - на море безраздельно и были передовым народом в мореплавании. Они отличались искусством в построении судов. Первые большие корабли, которые могли вмещать лошадей, были построены ими». Отсюда и важное новшество, введенное славянами в военно-морских операциях: погружая на корабли коней и посредством их совершая быстрые вторжения вглубь территории противника (этот способ был затем перенят у них датчанами). По свидетельству немецких ученых, именно у балтийских славян скандинавы заимствовали «ряд морских терминов».

Уровень жизни балтийских славян поражал воображение чужеземцев. Так, в житиях Оттона Бамбергского говорится о Поморье, которое предстало перед ним в 20-х гг. XII в. в состоянии довольства и богатства: «Нет страны обильнее медом и плодоноснее пастбищами и лугами». По точным словам Забелина, для европейцев славянская земля была «землей обетованной», в которой всего было вдоволь. Славяне, свидетельствуют современники, почти не знали бедности. О Поморье шла слава, что там не было нищих, а бедняки вообще презирались. Когда епископ Бернгард явился в 1122 г. для проповеди в Волин, то жители, лицезрея его разутым и в одежде бедняка, не поверили, что он есть посланник истинного бога, «полного славы и богатства», и приняли его за обманщика. Успех проповеди Оттона Бамбергского во многом заключался именно в том, что поморяне увидели в нем богатого человека. В этом случае показательно сопоставление уровня жизни датчан и южнобалтийских славян, сделанное спутниками Оттона. Во время его второй проповеди (1127) на Юж¬ной Балтике, когда он посетил главным образом города лютичей и Штеттин, один из его приближенных побывал в Дании, у датского архиепископа. И сразу же яркие краски, присущие в описании жизни и экономического быта балтийских славян, исчезают из жития святого: у датчан церкви и дома знатных людей очень бедны и убоги на вид, жи¬тели занимаются в основном скотоводством, а также рыболовством и охотой. Земледелие развито слабо, в образе и одежде у датчан, заостряет¬ся внимание, не было ни роскоши, ни изящества.

В 1845 г. Т.Н.Грановский заметил, что Скандинавию в торговлю с Востоком втянули «поморяне и преимущественно волинцы...». Во времена господства «ультранорманизма» подобный вывод звучал нелепым вызовом, для большинства ученых он вызывающе звучит и ныне. Но справедливость слов Грановского подтверждают многочисленные факты. Так, шведский и другие скандинавские языки содержат славянские заимствования, например, «lodhia» - лодья (грузовое судно), «torg» -торг, рынок, торговая площадь, «besman» («bisman») - безмен, «tolk» -объяснение, перевод, переводчик, толковин, «pitschaft» - печать и дру¬гие. Археологи А.Н. Кирпичников, И.В.Дубов, Г.С.Лебедев, всемерно утверждая норманизм в науке, вместе с тем признают, что славянские слова в скандинавском охватывают «наиболее полно и представительно - торговую (включая и транспортную) сферу культуры». А этот факт оз¬начает, что именно посредством славянских купцов скандинавы были приобщены к торговле, от них же получив безмен, без которого ее активное ведение просто немыслимо. Исходя хотя бы из того, что слово «torg» распространилось по всему скандинавскому северу, до Дании и Норвегии, то «мы должны признать, - резонно заключал С.Н. Сыромятников, что люди, приходившие торговать в скандинавские страны и приносившие с собою арабские монеты, были славянами».

О том, что торговые пути на Балтике и в Восточной Европе прокладывали славяне, говорят, наряду с лингвистическими, и нумизматические данные. Согласно им, самые древние клады восточных монет обнаруживаются на южнобалтийском Поморье (VIII в.), заселенном славянскими и славяноязычными народами. Позже подобные клады появляются на о. Готланде (начало IX в.) и лишь только в середине IX в. в самой Швеции. Надо заметить, что западная граница массового распространения восточных монет проходит по р. Лабе, т. е. совпадает с границей расселения славян и резко обрывается на рубеже с Саксонией и Тюрингией. «Это обстоятельство, - подчеркивает Б.А.Рыбаков, - естественнее всего связывать с действиями купцов-славян, для которых область славянского языка была областью их деятельности». О приоритете славянских купцов в балтийской торговле, и вместе с тем о том, что они предлагали своим покупателям в первую очередь, дополнительно свидетельствуют слова «cona» («монета») в старофризском, заимствованное из древнерусского, где «куна» означала «куница, куний мех, деньги», «соболь», которое через средневерхненемецкое «sabel» перешло в немецкое «Zobel», и также было заимствовано скандинавскими языками. А старославянское «kozuch» в значении «мех», видимо, полагают специалисты, преобразовалось в средневековое латинское «crusna», «crusina», древневерхненемецкое и древнесаксонское «kursinna», старофризское «kersua». В целом, как заключал немецкий ученый Й.Херрман, базой для осуществления связей по Балтике стало возникновение в VIII-IХ вв. морских торговых путей, проложенных южнобалтийскими славянами. И прежде всего, конечно, они вели торговлю со своими восточноевропейскими сородичами, о чем опять же свидетельствует нумизматика, «наука, - по верной характеристике С.А.Гедеонова, - действующая с математической определенностью». В 1968 г. В.М.Потин констатировал, что «огромное скопление кладов» восточных монет «в районе Приладожья и их состав указывают на теснейшие связи этой части Руси с южным берегом Балтийского моря». Специалистами давно установлено «безусловное родство» древнерусских и южнобалтийских кладов и вместе с тем их довольно «резкое» отличие от скандинавских, в том числе и от готландских кладов. Так, если в скандинавских кладах очень высокий процент английских денариев, то в южнобалтийских и русских они составляют «незначительное количество», и в них преобладают монеты германского чекана. По мнению Потина, это свидетельство того, что контрагентами восточных славян в балтийской торговле могли быть только южнобалтийские славяне. Он акцентирует внимание и на том факте, что крупнейшие клады западноевропейских монет Х-ХI вв. найдены лишь на Южной Балтике и на территории Руси. «Именно через портовые западнославянские города, - подытоживает исследователь, - шел основной поток германских денариев на Русь». В 1968 г. О.И. Давидан, говоря о посещении Ладоги фризскими и скандинавскими купцами, вместе с тем не исключала и «прямых контактов» ладожан «с областями балтийских славян». Через десять лет Й.Херрман, опираясь на один и тот же тип керамики, известный в южнобалтийском Ральсвике и русской Ладоге, пришел к выводу, что в первой половине и середине IX в. между ними существовали непосредственные регулярные морские связи. Вероятность ранних прямых контактов ладожан с жителями Волина и о. Рюген при¬знает сегодня А.Н. Кирпичников. Торговые связи Новгородской земли с Южной Балтикой фиксируются не только весьма ранним временем, но и характеризуются своей масштабностью. Специалисты подчеркивают, что до первой трети IX в. включительно «основная и при том сравнительно более ранняя группа западноевропейских кладов обнаружена не на скандинавских землях, а на землях балтийских славян». В 1998 г. Кирпичников на основе самых последних данных уточнил, что «до середины IX в. не устанавливается» сколько-нибудь значительного проникновения арабского серебра «на о. Готланд и в материковую Швецию (больше их обнаруживается в областях западных славян)». И это притом, что начало дирхемной торговли нумизматический материал позволяет сейчас отнести к 50-60-м гг. VIII в. Из чего следует, что долгое время, почти сто лет эта торговля по существу не затрагивала скандинавов. Но вопреки фактам норманисты продолжают приписывать открытие Балтийско-Волжского пути скандинавским купцам и воинам, утверждать, что «ранний этап восточноевропейской торговли следует рассматривать как норманско-арабский». Насколько действительная история расходится с подобными мнениями, понимали норманисты прошлого. Так, в 1903 г. В.И.Ламанский говорил, что начало функционирования знаменитых восточноевропейских торговых путей, по его классификации, греческого и хазарского (до Багдада) абсолютно не связано с викингами. Они, заключал ученый, давно уже были проложены словенами и кривичами, и именно «по их указанию и следам стали ходить затем и скандинавские торговцы». В советское время А.В. Арциховский отмечал, что «первые транзитные торговые пути через Восточную Европу были проложены не скандинавами...». В.Т.Пашуто соглашался с очевидным, «что не норманны создали торговлю Древней Руси...».

В 1956 г. В.Л.Янин пришел выводу, что торговые связи между восточными и южнобалтийскими славянами осуществлялись непосредственно и являлись «по существу внутриславянскими связями, развивавшимися без заметного участия скандинавов». Недавно А.Н.Кирпичников, хоть и в малой мере, но все же оспорил давний миф о лидерстве викингов в освоении и использовании торговых путей в Восточной Европе в IX-X вв. По его заключению, «доминирующая, посредническая миссия викингов, здесь, думается, не очевидна. Остается предположить, что торговая активность славян была в тот период не меньшей, если не превосходила северогерманскую». Но все дело заключается как раз именно в том, что к балтийской торговле скандинавы имели либо опосредованное, либо самое незначительное отношение. Возникнув как чисто славянское явление, объединяющее балтийских и восточных сородичей, она лишь со временем втянула в свою орбиту какую-то часть скандинавов, преимущественно жителей островов Борнхольма и Готланда. В.М.Потин, ссылаясь на нумизматические свидетельства, отмечает, что путь из Южной Балтики на Русь пролегал именно через эти острова, «минуя, - упор делает ученый, - Скандинавский полуостров...». И клады на этих остро¬вах, добавляет он, «носят следы западнославянского влияния...». И именно этим морским путем шел на Южную Балтику из Руси Олав Трюггвасон, будущий норвежский король. В одноименной саге ее герой, простившись с «конунгом» Гардарики Владимиром и княгиней, «взошел на корабль, и держал путь от берега в море, в Эйстрасальт (Балтийское море. - В.Ф.). И когда он плыл с востока, то подошел он к Боргундархольму (Борнхольму. - В.Ф.) и высадился там на берег, и грабил... и захватил много добра. Олав стоял у Боргундархольма, и поднялся силь¬ный ветер, и началась буря на море, и не могли они там больше оставать¬ся, и поплыли оттуда на юг к берегам Виндланда («Земля виндов», юж¬нобалтийских славян. - В.Ф.)». По этому пути, давно «наезженному» ими, еще в середине XII в., до завоевания южнобалтийских славян нем¬цами и датчанами интенсивно ходили новгородские купцы. Так, НПЛ под 1130 г. сообщает, что «в се же лето, идуце и замория с гот (Готлан¬да. - В.Ф.), потопи лодии 7 и сами истопоша и товар, а друзии вылезоша, н нази; а из Дони (Дании. - В.Ф.) придоша сторови». Затем под 1134 г. в ней сказано, что «рубоша новгородць за моремь в Дони». Если сага об Олаве Трюггвасоне в качестве промежуточного этапа пути назы¬вает только Борнхольм, то летописец, словно ее дополняя, упомянул и Готланд. На эти же острова, через которые пролегал путь, связывающий Русь с Южной Балтикой, указывают и нумизматические данные. Об этом же пути, несомненно, говорит, называя только его конечные пункты, и Адам Бременский (ок. 1070): от Юмны (Волина) до Новгорода доходят за 14 дней под парусами, сказав, вместе с тем, о присутствии русских купцов в Волине. Как справедливо заключает А.Г.Кузьмин, «это было время не зарождения, а угасания пути, наиболее интенсивно функцио¬нировавшего в 1Х-Х вв.». Само же его сложение историк относит к кон¬цу VIII в., когда «города южной Балтики начинают торговать с Востоком через Булгар».

Какую роль играла торговля русских на Балтийском море, и каков был ее объем даже в ХII-ХIII вв., когда она уже клонилась к закату, а ее место занимала торговля немцев, видно из следующих факта. В 1157 г. датчане пограбили в Шлезвиге русский флот, в связи с чем русские купцы перестали приходить в этот город. И Шлезвиг сразу же пришел в упадок. Выше речь шла о тех льготах, которые предоставляли немцы русским, чтобы они не обходили стороной Любек. Сообщение НПЛ под 1165 г. о построении в Новгороде церкви «святыя Троиця Щетициници» ученые рассматривают как свидетельство существования организации купцов, торговавших с Штеттином (либо ставят в прямую связь с ним). О том, кто в действительности вел торговлю на Балтике, говорят исландские саги. Так, «Сага об Олаве Трюггвасоне» информирует, что в Англии ее герой выдавал себя за иностранного купца «Али Богатого», вместе с товарищами пришедшего «из Гардарики», т. е. Руси. В другом случае, когда речь идет о трехлетнем пребывании Олава в землях южно¬балтийских славян, сага сообщает, что «с тех пор, как он уехал из Гар¬дарики, не пользовался он более своим именем, а называл себя Оли и говорил, что он гардский», т. е. русский. Т.Н.Джаксон эти факты интер¬претирует в привычном для норманизма духе: «Прозвище Гардский (gerzkr), образованное от наименования Руси Garpar-«Гарды», носят в са¬гах купцы, плавающие на Русь». Исходя из действий Олава, именовав¬шего себя в пределах славянского Поморья «русским», М.Н.Бережков в 1879 г. заключал, что «новгородский купец не был редким явлением в Вендской земле». Совершенно очевидно, что поведение Олава в Англии и Южной Бал¬тике объясняются лишь тем, что на Западе имя гардских-русских было настолько известно и вместе с тем настолько авторитетно, что, назвав-шись им, можно было получить так важную в торговых делах защиту и неприкосновенность и, к тому же, спокойно затеряться среди многочисленных русских купцов. В «Саге о людях из Лаксдаля» рассказывается, как Хаскульд на островах Бреннейяр встретил Гилли из Гардов (или Гилли Гардского), т. е. Русского, имя которого все хорошо знали и которого «называли самым богатым из торговых людей». Сам Хаскульд характе¬ризует его как «Гилли Богач». Материал обеих саг показывает, что тор¬говля на Балтике и далеко за ее пределами в X в. была сосредоточена в руках русских купцов, которые слыли самыми богатыми из торговых лю¬дей и которые носили поэтому в качестве почетных титулов прозвания «Богатый» или «Богач». У скандинавов, как хорошо известно, был иной профиль занятий, в связи с чем, если процитировать слова норманиста О.И.Сенковского, «презрительно относились к купеческому званию». Теснейшие связи южнобалтийских и восточноевропейских славян не замыкались, конечно, торговлей. Выше приводилось свидетельство Титмара Мерзебургского о нахождении в Киеве в 1018г. датчан. Присутствие в Киеве последних объясняется традиционными и широкими связями Руси с Южной Балтикой, откуда они могли прибыть совместно с давни¬ми торговыми и политическими партнерами восточных славян - с их южнобалтийскими сородичами. Прибыть по просьбе Ярослава Мудрого, когда он неоднократно обращался за помощью к варягам для борьбы вначале со своим отцом, а затем с двоюродным братом Святополком Окаянным (1015-1018). В Пегауских анналах читается известие о пребы¬вании на Руси в первой четверти XI в. Германа, сына обосновавшегося в Дании поморского князя и датской королевы. По предположению М.Б.Свердлова, Герман явился в русские пределы «не один, а со спутни¬ками датчанами», о которых, вероятно, и говорил Титмар Мерзебургский. В рассматриваемом случае можно упомянуть идею А.В.Назаренко о заключении Ярославом Мудрым в 1018-1019 гг. антипольской коали¬ции с Данией и Швецией. Столкновение Болеслава с Ярославом объяс-няется не только родственными связями первого со Святополком Окаян¬ным. В конце X в. Польша на некоторое время присоединяет земли юж¬нобалтийских славян-поморян между Вислою и Одером и южной группы полабских славян - лужичан и мильчан, угрожает их соседям. Ратаре и лютичи, заключив в 1003 г. с немцами союз против Польши, вынуждают последнюю через год покинуть лужицкую территорию (вскоре она вновь их захватывает). Около 1010 г. отпало от Польши и Поморье. В 1017 г. против Болеслава выступили немцы, лютичи, чехи. Тогда же Болеслав принимает активное участие в предприятии Святополка, не только тем самым поддерживая своего зятя, но и пытаясь избавиться от Ярослава Мудрого, союзника балтийских славян.

Последующая история также дает примеры подобной связи Руси с Южной Балтикой. Герборд, оставивший одно из жизнеописание Отгона Бамбергского, рассказывает, как польский король Болеслав Кривоустый (1102-1139), долго воюя с русскими, которых поддерживали половцы ипоморяне, захватил в плен перемышльского князя Володаря Ростиславича (в источнике, «короля русского»). И с ним был заключен мир, по кото¬рому русские брали обязательство не оказывать помощь поморянам. Контакты русских земель с Поморьем, несмотря на потерю им самостоя¬тельности во второй половине XII в., сохраняются в дальнейшем, что говорит о их давнем и устойчивом характере. По сообщению В.Н.Тати-щева и Н.М.Карамзина, в 1217 г. полоцкий князь Борис Давидович же¬нился «вторым браком на Святохне, дочери померанского князя Казими¬ра...». Из Ермолаевского списка Ипатьевской летописи уже приводи¬лась сообщение о первой жене польского короля Пшемысла II Лукерий, которая «бо бе рода князей сербских, с кашуб, от помория Варязкаго от Стараго града за Кгданском» (эту приписку к событиям начала XIV в. А.Г.Кузьмин датирует тем же временем). И своим содержанием оно свидетельствует, что русские в ХIII-ХIV вв. посещали Поморье, что по¬зволяло им быть не только в курсе событий его истории, но и хорошо ориентироваться на его местности.

Балтийских славян и датчан связывало многое: и соседство прожива¬ния, и соперничество (в том числе боевое), и дружба, и что-то еще, близ¬кое обоим народам. Датчане, например, не чурались обращаться за по¬мощью к славянским богам. Так, Саксон Грамматик, говоря о боге Святовите, который пользовался особенным почетом у славянского насе¬ления Балтики (его храм находился в Ар коне, на о. Руяне-Рюгене), подчеркивает, что «даже соседние государи посылали ему подарки с бла¬гоговением: между прочими, король датский Свенон, для умилостивле¬ния его, принес в дар чашу искуснейшей отделки...». Часто они высту¬пали против своих врагов совместно. Уже в знаменитой битве при Бравалле (786) датчане и южнобалтийские славяне плечом к плечу сражались со шведами и норвежцами, многократно объединялись они против агрессии немцев в IХ-Х в. и их политики окатоличивания. Издавна дат¬чане и славяне вместе ходили в морские набеги. Так, около 940 г. они напали на Норвегию, причинив ей столько вреда, что норвежская флоти¬лия, преследуя неприятеля, вслед за ним вошла в Балтийское море. Датско-английский король Канут Великий (ум. 1035) был потомком ободритских князей по материнской линии. В Дании нашел себе приют будущий князь (с 1043) ободритов Готшалк, ставший затем родственником короля. С его именем связано возникновение славянского государ¬ства на Южной Балтике, опиравшегося на поддержку Дании.

Общей и славной историей двух народов является Йомсборг. Датский король Гаральд (936-986), захватив Волин в землях поморских славян, выстроил здесь крепость, названную по скандинавскому имени Волина Юмна или Йомсборг (разрушена датским королем Магнусом в 1042 г.). Вскоре она перешла на сторону славян, сделалась убежищем всех «при¬верженцев язычества», и в ней пребывали как датчане, так и славяне. Именно Йомсборг, утверждает А.Ф.Гильфердинг, стал центром сбора сил, восстановивших в Поморье язычество. Возможно, что датчане, пребывание которых засвидетельствовал в 1018 г. в Киеве информатор Титмара, а им был саксонец, имели самое непосредственное отношение к «йомским витязям», воевавшим и против датчан, и против норвежцев и, выходит, на стороне Ярослава Мудрого против Святополка Окаянного, за которым стояла Польша, стремившаяся покорить поморских славян, следовательно, и Волин и Йомсборг. То, что варяги явились на призыв русского князя именно с южных берегов Балтийского моря, говорит при¬сутствие среди них колбягов. Колбяги не названы в качестве составной силы войска Ярослава, но упомянуты (…) в Краткой Русской Правде (статьи 10 и 11), появление которой обычно связывают с новгородскими событиями 1015 г., и которая была призвана регулировать отношения между новгородцами и варягами. В.Н.Татищев в колбягах видел поморян, жителей г. Колобрега: «мню, что сии от града Колберг померанского колбяги названы», таковыми их считает и А.Г.Кузьмин. По заключению В.М.Потина, объяснение колбя¬ги от Колобрега «в свете оживленных поморско-русских связей может оказаться наиболее убедительным».

Связь южнобалтийского Поморья с Русью прослеживается в наших ис¬точниках прежде всего в момент активного наступления на балтийских славян их врагов. Выше были приведены известия НПЛ под 30-ми гг. ХII в., свидетельствующие о противостоянии новгородцев и датчан, дос¬тигшем своего апогея в 1134 г.: «Том же лете рубоша новгородць за моремь в Дони». Подмечено, что этот конфликт совпадает по времени с вторжением датчан в земли южнобалтийских славян. Причем исследова¬тели констатирует, что по мере обострения отношений между Данией и Поморьем ухудшались отношения датчан и новгородцев. Летописание Южной Руси донесло сообщение, также указывающее на контакты вос¬точных славян с их южнобалтийскими сородичами в опасный для тех мо¬мент. В Ипатьевском, Хлебниковском и Ермолаевском списках под 1148 г. (в рамках т. н. Киевского свода конца XII в., обнимающего собой статьи с 1117 по 1198 гг.) сказано, что киевский великий князь Изяслав Мстиславич, идя на владимиро-суздальского великого князя Юрия Долгорукого, остановился в Смоленске у брата Ростислава. Братья встретились и «Изя¬слав да дары Ростиславоу что от Роускыи земле и от всих царьских земль, а Ростислав да дары Изяславоу что от верьхних земль и от варяг...».

В.Н.Татищев, обратившись к летописному известию под 1148 г., дал ему следующую трактовку: «Ростиславли дары состояли из весчей вер¬ховых земель и варяжских, а Изяслав - от греческих и венгерских», т. е. воспринял указание «от варяг» в смысле территория, земля, по аналогии с впереди стоящей фразой «от верьхних земль». По М.П. Погодину, «верх¬няя земля» - Швеция и Готланд, откуда в Смоленск могли явиться варяги, т. е. понял летописное «от варяг» как этнос. Для А.А.Куника ва¬ряги 1148 г. - это готландцы. С.М.Соловьев, Д.И.Иловайский и А.А.Шахматов полагали, что под «верхними землями» понимаются ли¬бо Северо-Западная Русь вообще, либо Новгород, в частности. Сегодня Е.А.Мельникова и В.Я.Петрухин в варягах статьи 1148 г. видят тради¬ционное наименование скандинавов, не уточняя при этом, кого именно из них все же имел в виду ее автор. Сама летопись, надо сразу же заме¬тить, не оставляет никаких сомнений в отношении того, что понимали в Южной Руси под «верьхними» землями. В статье 1147 г. Изяслав, об¬ращаясь к Ростиславу, говорит: «Брате, тобе Бог дал верхнюю землю... а тамо оу тебе смолняне и новгjродци». Но в ней отсутствует подобная определенность по поводу варягов. Специалисты в области летописания связывают статьи летописи с 1146 по 1154 гг. (и даже конкретно под 1148 г.) с соратником Изяслава Мстиславича, с его «личным княжеским летопис-цем». С учетом же отсутствия к тому времени в термине «варяги» этни¬ческого содержания, под варягами, от имени которых Ростислав одари¬вал брата, конечно, можно разуметь многих из западноевропейцев. Вместе с тем под ними очевидец встречи братьев не мог понимать ко¬го-либо из германцев. Немцев потому, что они, не имея до этого времени выхода к Балтийскому морю, только в 1140-х гг. пробились к юго-за¬падному углу побережья и основали там первый свой город на Балтике - Любек, после чего начали осваивать море и прокладывать дорогу в вос¬точном направлении. Причем Двинской путь, по которому можно бы¬ло попасть в Днепр и в Смоленск, был обнаружен ими весьма очень поздно и совершенно случайно: в 1158 году. По свидетельству западноевропейских памятников, отразившихся в поздних списках «Хроники Ли¬вонии» Генриха Латвийского, в этом году «ливонская гавань впервые найдена была бременскими купцами». Точнее последние, будучи зане¬сенные бурей в устье Западной Двины, открыли, по словам В.В.Похлебкина, «для себя неизвестный край» и начали его планомерное завоева¬ние. И только с этого времени, говорил Н.Аристов, началось «особен¬ное сношение русских с иностранцами». И готландские купцы, заключал М.Бережков, лишь с конца XII в. стали посещать устье Двины. Поэтому ошибался А.А.Шахматов, полагая, что скандинавы, преимущественно из Южной Швеции и Готланда, проникали на Русь в ГХ-Х1 вв. главным об¬разом по Двине. Эту же ошибку повторяют и сегодняшние норманисты. При раскопках в Смоленске была обнаружена ротонда - круглая в плане церковь второй половины XII в., необычная по своей форме для Руси. Историки смоленской архитектуры трактуют ее как латинскую цер¬ковь, т. е. храм иностранных купцов, посещавших Смоленск. П.А.Раппопорт, обращая внимание на тот факт, что круглые церкви были широко распространены в XII в. в Скандинавии и Северной Германии, не сомне¬вается, что руководителем ее строительства «был, по-видимому, скандинавский зодчий», но возводили ее «смоленские мастера». Саму постройку он относит к 70-80-м гг. XII столетия. Таким образом, археологические данные также датируют время появления в Смоленске скандинавских и немецких купцов лишь второй половиной XII в., что объясняется откры¬тием ими Двинского пути лишь в 1158 г. Поэтому, ни скандинавов, ни немцев не могло быть в Смоленске десятью годами ранее.

Варяги статьи 1148 г. - это представители южнобалтийского славян¬ства, которых вынудили прибыть в Смоленск грозные события, развора¬чивавшиеся на их земле. В середине XII в. многовековое противостояние германцев и прибалтийских славян, по словам Видукинда Корвейского, первых - «ради славы, за великую и обширную державу», вторых - «за свободу, против угрозы величайшего рабства», вступило в свою финаль¬ную и трагическую развязку, через несколько десятилетий завершившую¬ся окончательным покорением славян. Как повествует западноевропей¬ский хронист Гельмольд, в 1147 г. крестоносцы предприняли поход против славянских народов. Этот, по словам К. Лампрехта, «безумный кресто¬вый поход», организованный по инициативе императора Конрада III, бла¬годаря мореходам с о. Рюген (русским), нанесшим большой урон датским кораблям, стоявшим у ободритского побережья, постигла полная неудача. Но войска Альбрехта Медведя, основателя бранденбургско-прусского го-сударства, и саксонского герцога Генриха Льва, вторгшись в Померанию и Пруссию, страшно опустошили эти территории. Когда Запад предпри¬нял в 1147 г. масштабное наступление на славян, посольство последних в 1148 г., используя давно им знакомый Двинской речной путь (по нему, кстати, в 1Х-Х вв. шло восточное серебро на Южную Балтику), могло прибыть в Смоленск в поисках так весьма необходимой им помощи. И в тот момент, когда боевые действия велись по всему южнобалтийско¬му побережью и на море, никто, кроме южнобалтийских славян, не имел свободного пути на восток, не мог оказаться в Смоленске. Шведы не мог¬ли там оказаться еще потому, что в эти годы они начали наступление на северорусские земли, надолго испортив свои отношения с Новгородом. Так, НПЛ под 1142 г. сообщает, что «приходи свьискеи князь с епископомь в 60 шнек на гость, иже и-заморья шли в 3 лодьях; и бишася, не успеша ничтоже, и отлучиша их 3 лодье, избиша их полутораста». Затем под 1164 г. она говорит о новом нападении шведов: «Приидоша свье под Ладогу, и пожьгоша ладожане хоромы своя, а сами затворишася в граде... а по князя послаша и по новгородце» (были также побеждены). Массовый археологический, антропологический и нумизматический материал свидетельствует не только о самых древних связях Северо-Западной Руси с Южной Балтикой (по сравнению с той же Скандина-вией), но и о самом широком присутствии в ее пределах южнобалтий¬ских славян. Особенно впечатляют как масштабы распространения ке¬рамики южнобалтийского облика (фельдбергской и фрезендорфской), охватывающей собой обширную территорию Восточной Европы (она доходила до Верхней Волги и Гнездова на Днепре, т. е. бытовала в тех областях, обращает внимание А.Г.Кузьмин, где киевский летописец по¬мещал варягов; в Киеве ее не обнаружено), так и удельный вес ее среди других керамических типов и прежде всего «в древнейших горизонтах культурного слоя» многих памятников Северо-Западной Руси (Старой Ладоги, Изборска, Рюрикова городища. Новгорода, Луки, Городка на Ловати, Городка под Лугой, неукрепленных поселений - селища Золотое Колено, Новые Дубовики, сопки на Средней Мете, Белоозера и других). Так, на посаде Пскова она составляет более 81 %, в Городке на Ловати около 30 %, в Городке под Лугой ее выявлено 50% из всей достоверно славянской (и эта посуда не является привозной, а производилась на месте, о чем говорит как объем ее присутствия, так и характер сырья, шедшего на ее изготовление). В целом для времени Х-ХI вв. в Пскове, Изборске, Новгороде, Старой Ладоге, Великих Луках отложения, насы¬щенные южнобалтийскими формами, представлены, по оценке С.В.Бе¬лецкого, «мощным слоем». В 1950 г. Я.В.Станкевич отметила, что «широко распространенные в древнейших жилых комплексах» Старой Ладоги, а именно сюда перво-начально пришел Рюрик, сосуды имеют многочисленные аналогии в ке¬рамике южнобалтийских славян междуречья Вислы, Одера и Эльбы. На селище Новые Дубовики, что в 9 км вверх по течению от Старой Ладоги, и датируемом IX в., многочисленной группой лепной керамики также представлена посуда южнобалтийского типа. В ранних археологических слоях Новгорода (Неревский раскоп, конец IX в.), говорит Г.П.Смирно¬ва, заметный компонент составляет керамика, которая «характерна толь¬ко для поморских славян и может служить ориентиром для определения границ их обитания». Лепная керамика Рюрикова городища (IХ-Х вв.), в котором видят предшественник Новгорода и куда якобы пришел из Ладоги Рюрик, абсолютно идентична древнейшей посуде Старой Ла¬доги и Новгорода, т. е. керамике южнобалтийского типа. Часть раннегончарной посуды поселения (первая половина X в.), указывает Е.Н.Носов, «находит аналогии среди керамики севера Польши и менкендорфской группы...». В Изборске (Труворово городище) основу керамического на¬бора лепных сосудов VIII-IХ вв. (более 60 %), подчеркивает С.В.Белец¬кий, «составляют сосуды, находящие себе соответствие в славянских древностях южного побережья Балтийского моря». В.В.Седов заметил, что сосуды биоконических и реберчатых форм, найденных в новгород¬ских сопках, являют собой характерную особенность славянской культу¬ры междуречья нижней Вислы и Эльбы.

Своей массовостью керамический материал, следует напомнить слова А.В. Арциховского, служит «надежнейшим этническим признаком», при¬чем лепная является одним из наиболее ярких этнических индикаторов. Поэтому, как справедливо заключал Седов, именно лепная посуда «представляет первостепенный интерес» для изучения истории населения Северо-Западной Руси. В 1960-х гг. В.Д.Белецкий широкое присутст¬вие южнобалтийского керамического материала в раскопах Пскова объ-яснял тем, что сюда переселилось славянское население «из северных об¬ластей Германии...». В 1970 г. Седов, основываясь на сосудах нижнего горизонта Ладоги и Псковского городища, ближайшие аналогии которым известны на южнобалтийском Поморье, пришел к выводу «о происхож¬дении новгородских славян с запада, из Венедской земли». В 1971 г. В.Л.Янин и М.Х.Алешковский отметили среди новгородского населе¬ния наличие «балто-славянского контингента», пришедшего с запада. В 1974 г. Г.П.Смирнова, исходя из «сравнительного анализа керамики Новгорода и керамики поморских славян», поддержала мнение о заселе¬нии Новгородской земли выходцами из северных районов Висло-Эльбского междуречья. В 1977 г. В.М.Горюнова появление керамики южно¬балтийского типа в Городке на Ловати связала с переселением с терри¬тории Западного Поморья водным торговым путем определенной части «ремесленного люда». В 1982 г. исследовательница, характеризуя запад¬нославянские формы раннекруговой керамики Новгорода и Городка на Ловати, еще раз указала, что «керамика этих форм... скорее всего, при¬несена сюда выходцами с южного побережья Балтики».

В 1979-1980 гг. С.В.Белецкий связал появление керамики южнобал¬тийского типа в Изборске с его основанием (рубеж VIII-IХ вв.), а в конце IХ в. в Пскове - со временем кратковременного затухания Изборска. В новой группы населения в Пскове (вторая половина X в.) ученый так¬же видит южнобалтийских славян. Причем он подчеркнул, что его тер¬ритория увеличилась в 6 раз, и на поселении появились профессиональ¬ные ремесла и торговля (весы, разновес, монетные находки). В 1980 и 1982 гг. К.М.Плоткин, отметил, «что... в генезисе древнерусского насе¬ления Псковщины участвовали западнославянские этнические элемен¬ты». В 1982 г. Й.Херрман высказался в пользу того, что южнобалтийские славяне могли «прибывать и в Новгород, и в Старую Ладогу, поселяясь в этих торгово-ремесленных центрах». В 1988 г. Е.Н.Носов, констатируя прибытие в VIII в. в центральное Приильменье новой группы славян с развитым земледельческим укладом хозяйства, значительно стимулиро¬вавшей социально-экономическую жизнь региона, предположил, что переселенцы могли придти с территории современного Польского По¬морья. Через два года он отметил наличие «культурных связей поморских славян и населения истока р. Волхова». В 1990 г. С.В.Белецкий под¬черкнуто сказал, что на Труворовом городище «в VIII-IХ вв. находился ремесленно-торговый протогородской центр, основанный славянскими переселенцами с территории междуречья (разрядка автора. - В.Ф.) нижней Эльбы и Одера...». Заключения антропологов с поразительной точностью подтверждают выводы археологов. В 1969 г. В.П.Алексеев установил факт наличия среди населения Северо-Западной Руси выходцев с Балтийского Поморья. В 1974 г. Т.И.Алексеева констатировала, что краниологические серии с территории Северо-Запада «тяготеют к балтийскому ареалу форм в славянском населении...». Чуть позже В.В.Седов конкретизировал это поло¬жение: «Ближайшие аналогии раннесредневековым черепам новгородцев обнаруживаются среди краниологических серий, происходящих из сла¬вянских могильников Нижней Вислы и Одера. Таковы, в частности, сла¬вянские черепа из могильников Мекленбурга, принадлежащих ободритам». К тому же типу, добавляет ученый, относятся и черепа из курганов Ярославского и Костромского Поволжья, активно осваиваемого новгородцами. (Вместе с тем он, давая оценку популярной в науке гипотезе о заселении Приильменья славянами из Поднепровья, отмечает, что «каких-либо исторических и археологических данных, свидетельствующих о такой миграции, в нашем распоряжении нет». Более того, подчеркивает Седов, по эаниологическим материалам связь славян новгородских и славян поднепровских «невероятна». Антропологические исследования, проведенные в 1977 г. Ю.Д.Беневоленской и Г.М.Давыдовой среди населения псковского обозерья, отличающегося стабильностью (малое число уезжающих из деревень) и достаточно большой обособленностью, показали, оно относится к западнобалтийскому типу, который «наиболее распространен у населения южного побережья Балтийского моря и островов Шлезвиг-Гольштейн до Советской Прибалтики...». В 1995 г. антрополог Н.Н.Гончарова специальным исследованием доказала генетические связи новгородских словен с балтийскими славянами, а ее учитель Т.И.Алек¬сеева сейчас видит в них исключительно «переселенцев с южного побе¬режья Балтийского моря, в последствии смешавшиеся уже на новой тер-ритории их обитания с финно-угорским населением Приильменья». В пользу этой же мысли все больше склонялся в последнее время Седов. С выводами археологов и антропологов о теснейшей связи Южной Балтики и Северо-Западной Руси и о переселении на территорию послед¬ней какой-то части южнобалтийского населения полностью состыковы¬ваются заключения лингвистов. Н.М.Петровский, проанализировав нов¬городские памятники, указал на наличие в них бесспорно западносла¬вянских особенностей. Д.К.Зеленин, в свою очередь, обратил внимание на балтославянские элементы в говорах и этнографии новгородцев. Ис¬ходя из этих фактов, оба исследователя пришли к выводу, что близость в языке и чертах народного быта новгородцев и балтийских славян можно объяснить лишь фактом переселения последних на озеро Ильмень. И это переселение, по мнению Зеленина, произошло так рано, что до ле¬тописца XI в. «дошли лишь глухие предания об этом». Он также напом¬нил весьма важный факт, на который было указано еще в 1900 г. И который был совершенно забыт в историографии, что эстонско-финское название Rootsi-Ruotsi распространялось не только на шведов, но и на Ливонию. Отсюда, подытоживал ученый, «так как Лифляндия много ближе и более знакома эстам, нежели заморская Швеция, то есть все основания полагать, что более древним значением народного эстонского имени Roots была именно Ливония, а Швеция - уже более поздним зна¬чением. Эстонское имя Rootsi-Ruotsi можно связывать с именем древнего прибалтийского народа Руги. Этим именем называлось славянское насе¬ление острова Рюгена или Руяны». К сказанному Зелениным надо лишь добавить, что в папских буллах ХИ-ХШ вв. Ливония называется «Руссией». Так, Климент III в 1188 г. утверждал епископство Икскюль «т Ки1пеша»; Гонорий IV в 1224 г. именовал ливонских епископов с их со¬трудниками «fildeles per Russiam constituti»; Урбан IV в 1264 г. считал вос¬точную Летгалию лежащей «in regno Russiae».

С.П. Обнорский отметил западнославянское воздействие на язык Рус¬ской Правды, объясняя это тем, что в Новгороде были живы традиции былых связей со своими сородичами. В середине 1980-х гг. А.А.Зализ-няк, основываясь на данных берестяных грамот, запечатлевших разго¬ворный язык новгородцев XI-XV вв., заключил, что древненовгородский диалект отличен от юго-западнорусских диалектов, но близок к западно¬славянскому, особенно севернолехитскому. Академик В.Л.Янин недавно особо подчеркнул, что «поиски аналогов особенностям древнего новго¬родского диалекта привели к пониманию того, что импульс передви¬жения основной массы славян на земли русского Северо-Запада исходил с южного побережья Балтики, откуда славяне были потеснены немецкой экспансией». Эти наблюдения, обращает внимание ученый, «совпали с выводами, полученными разными исследователями на материале кур-ганных древностей, антропологии, истории древнерусских денежно-весовых систем и т. д.». Действительно, генетическая близость населе¬ния Северо-Западной Руси и Балтийского Поморья находит дополнитель¬ное подтверждение в характере металлических, деревянных и костяных изделий, в характере домостроительства и в конструктивных особен¬ностях (решетчатая деревянная конструкция) оборонительного вала (Ста¬рая Ладога, Новгород, Псков, Городец под Лугой), распространенных в конце I тысячелетия н.э. только в указанных регионах. На юге Восточ¬ной Европы аналогичные типы домостроительства и фортификационных сооружений появляются позже. На Рюриковом городище и в Ладоге открыты хлебные печи, сходные с печами городов польского Поморья. С этим же районом связаны и втульчатые двушипные наконечники стрел (более трети из всего числа найденных), обнаруженных на городище. «Кончанская система Новгорода - добавляет А.Г.Кузьмин, - близка ана-логичному территориальному делению Штеттина. Даже необычайно важную роль архиепископа Новгорода мы поймем лишь в сравнении стой ролью, которую играли жрецы в жизни балтийских славян, по край¬ней мере, некоторых из них». Кузьмин, говоря, что часть населения южнобалтийского побережья (включая часть фризов) могла начать в конце VIII в. под давлением Франкского государства движение на восток, указывает, что этот колони¬зационный поток захватил Скандинавию, «где долго сохранялись славянские поселения». Саму причину вытеснения в Швеции местного тер¬мина «fal» славянским «torg» он как раз видит в наличии на полуострове большого числа славян. В городах Скандинавии, обращает внимание ученый, даже в Х1У-ХУ вв. была весьма заметна традиция славянских имен. В переселенческий поток, добавляет Кузьмин, «неизбежно вовле¬кались и собственно скандинавы, не говоря уже о вооружении и предме¬тах быта, которые можно было и купить, и выменять, и отнять силой на любом берегу Балтийского моря». Правоту слов историка подтверж¬дают археология и «Гута-сага». Так, в Южной Швеции выявлен значи¬тельный комплекс западнославянских древностей 1Х-Х1 вв. Южнобал¬тийская керамика известна в большом количестве вплоть до Средней Швеции, а в X в. она преобладала в Бирке. Разнообразие могильных об¬рядов Бирки привело немецкого ученого И. Херрмана к выводу, что здесь оседали фризы, финны и «славяне с низовьев Одера». На о. Эланде, по его же заключению, «нередко были поселения славянских военных дру¬жин», а шведский археолог М.Стенбергер, опираясь на археологический материал, утверждает, что во второй половине X в. данный остров был занят южнобалтийскими славянами. Они же, говорит А.Ф. Гильфердинг, в X в. имели постоянные крепости для убежища на берегу Скони, южной оконечности Швеции. Подобное возможно только при поддержке местного населения, всего вероятнее, тех же славян.

Согласно «Гута-саге», в VIII в. южнобалтийские славяне переселились на о. Готланд, основав там г. Висби. В следующем столетии начались усобицы, как полагает С.В.Арсеньев, между коренным населением и потомками славян, в результате чего часть последних покинула остров, ибо, подчеркивает он, победила именно та сторона, которой помогали шведы из Скандинавии. Переселенцы вначале направились на о. Даго, а затем по Западной Двине в Грецию. Выше говорилось, что Кузьмин из прибалтийских Русий особо выделяет западную часть нынешней Эсто¬нии - провинцию Роталию-Вик (Рутения и Русия) с островами Сааремаа (Эзель) и Даго. Показания «Гута-саги» требуют к себе особого внимания, ибо она, созданная в 20-х гг. XIII в. на Готланде, отразила реальные со¬бытия из его истории, сохранившиеся в памяти потомков южнобалтий¬ских переселенцев: пребывание на острове носителей славянских фами¬лий зафиксировано, о чем уже речь шла, источниками ХIII-ХVII веков. В свете этих данных особый смысл приобретает вспыхнувший около 1288 г. конфликт между жителями Висби и сельским населением Готланда, причину которого Арсеньев видит в племенной розни. Причем, от¬мечает он, горожан поддержали южнобалтийские города, еще славянские в своей основе, а шведский король принял сторону крестьян и усмирил жителей Висби. Возможно, что в этом же плане следует рассматривать и тот факт, что жители о. Сааремаа и лежащего рядом с ним о. Муху, судя по археологическому материалу, были наиболее тесно связаны с Готландом, тогда как связи с собственно Скандинавией, подчеркивает А.Э.Кустин, носили более случайный характер.

Переселение на Русь славянских и славяноязычных народов Южной Балтики, частью пройдя через Скандинавию, действительно вовлекло в свою орбиту некоторое число скандинавов, что подтверждается данными антропологии. Причем Т.И.Алексеева выделяет лишь один пункт на территории Руси, где отмечается некоторое пребывание норманнов, - Ста¬рую Ладогу. Она же констатирует, что антропологические особенности краниологического материала из Шестовиц «указывают на связь с нор-маннами», и что во всем облике этого населения «наблюдается смешение славянских и германских черт». Вместе с тем в Черниговском некрополе подобные особенности отсутствуют. В данном случае весьма важно отме¬тить, что Алексеева особо подчеркнула, говоря о киевских погребениях с трупоположением X в., что «ни одна из славянских групп не отличает¬ся в такой мере от германских, как городское население Киева», добавив затем, что «оценка суммарной краниологической серии из Киева... пока¬зала разительное (курсив мой. - В.Ф.) отличие древних киевлян от гер¬манцев». Как заметил по поводу такого заключения А.Г.Кузьмин, «поразительность» этих результатов, отмечаемая автором, проистекает из ожи-дания найти в социальных верхах киевского общества значительный германский элемент, а его не оказывается вовсе». Переселенческий поток захватил не только скандинавов, но и норманские древности. Переселенцы, соприкасаясь со скандинавской культурой в самой Скандинавии, несомненно, заимствовали и переработали какие-то ее элементы, создав еще на подступах к Руси своеобразную культуру, отличающейся эклектичностью и гибридизацией различных по происхождению элементов (южнобалтийских и скандинавских), привнеся ее затем в русские пределы. Тому, несомненно, способствовали и смешан¬ные браки (хотя и редкие), о чем говорит антропологический тип насе¬ления в Шестовицах, не встречающийся в других местах Руси. Нельзя забывать и общие моменты, присущие жителям Южной Балтики (славя¬нам и ассимилированным ими народам) и населению Скандинавии, что проявлялось в общих чертах, например, погребального обряда. Подобное не удивительно, ибо «племена германское и славянское, - говорил С.М.Соловьев, - чем ближе к языческой древности, тем сходнее между собою в понятиях религиозных, нравах, обычаях». Так, в середине XI в. в земле лютичей жило племя, свидетельствуют западноевропейские источники, поклонявшееся Водану, Тору и Фрейе. В науке подчерки¬вается, что факт заимствования германцами образа Водана-Одина и Донара-Тора из кельтского пантеона «является общепризнанным».

В силу названных фактов довольно сомнительно толковать погребе¬ния, где наличествуют железные гривны с молоточками Тора, исключи¬тельно как только скандинавские. Правоту этих слов подтверждает С.И. Кочкуркина, констатировавшая в 1970 г., что такие ритуальные ве¬щи как железные гривны с молоточками Тора «должны сопровождать скандинавские погребения, но железные гривны в приладожских курга¬нах за исключением двух экземпляров, найденных в мужских захороне¬ниях, принадлежали местному населению». К тому же, указывается в литературе, эти гривны встречаются «не на всей территории Скандина¬вии». Также весьма сомнительно однозначно выдавать погребения староладожского Плакуна за скандинавские (большинство которых археологи-норманисты связывают со шведами, якобы появившимися в Ладоге около 860 г., т.е. старательно пытаются наполнить соответст-вующим содержанием известия ПВЛ под 859 и 862 гг.). Во-первых, констатирует А.Стальсберг, ладейные заклепки из Плакуна «ближе к бал¬тийской и славянской, нежели скандинавской традиции», хотя, конеч¬но, уж в Ладогу-то норманны должны были бы прибыть на своих судах. Во-вторых, в этих захоронениях представлены сосуды южнобалтийского типа, а в одном из них обнаружены обломки двух фризских кувши¬нов. В-третьих, на их связь с Южной Балтикой указывает и погребение в камере с гробовищем, имеющем, подчеркивает К.А.Михайлов, «пря¬мые и многочисленные» аналогии в памятниках Дании и Шлезвиг-Голштейн (конец IX -конец X в.), которые, в свою очередь, близки по своей конструкции к захоронениям германцев VI-VIII веков. Вполне естестве¬нен и вывод ученого, что погребенный прибыл из Южной Ютландии. Впрочем, как и те, следует добавить, кто провожал его в последний путь (О.И. Давидан, основываясь на находках в ранних слоях Ладоги фризских гребенок или, как она их еще квалифицирует, западнославянских, го¬ворит о присутствии среди ее жителей фризских купцов и ремесленни¬ков). Само возникновение могильника Михайлов отнес, в отличие от своих коллег, к более позднему времени: началу X в., также указав на тот факт, что в нем, при наличии женских погребений, практически отсут¬ствуют скандинавские украшения.

Выходцы какого балтийского района нашли свое последнее приста¬нище в Плакуне прямо говорит одна из ранних староладожских «больших построек» (по словам И.В. Дубова, «уникальная находка»), которую уче¬ные сближают со святилищами южнобалтийских славян в Гросс-Радене (под Шверином, VII-VIII вв.) и в Арконе (о. Рюген). Сразу же стано¬вится ясно, почему в русском язычестве отсутствуют скандинавские бо¬жества, но присутствует Перун, бог варяго-русской дружины и чей культ был широко распространен именно среди южнобалтийских славян. И если ни в славянском, ни в русском язычестве нет скандинавских черт, то из этого следует лишь одно: варяги не были скандинавами. Нет скан-динавских божеств, как известно, и в языческом пантеоне, созданном Владимиром тогда, когда, по мнению норманистов, скандинавы «в со¬циальных верхах числено преобладали», и тогда, когда в нем присутст¬вуют неславянские боги (Хорс, Даждьбог, Стрибог, Симаргл, Мокошь). Хотя, как отмечает ряд исследователей, «языческий пантеон, созданный Владимиром, указывает и на широкий допуск: каждая этническая группа может молиться своим богам», но при этом, констатирует А.Г.Кузьмин, ни одному германскому или скандинавскому богу в нем «места не на¬шлось». Утверждение же Д.А.Мачинского, что в начале X в. религия Перуна-Велеса была усвоена «скандинавами поколения Рюрика-Оле¬га...», не согласовывается ни с историческими реалиями того времени, ни со спецификой языческого мировоззрения скандинавов: норманские конунги, становясь поклонниками Перуна и Белеса, справедливо говорил С.А.Гедеонов, «тем самым отрекались от своих родословных», которые они вели от языческих богов. И при этом особо подчеркнув, что «проме¬на одного язычества на другое не знает никакая история». То, что Олег с дружиной клялся Перуном и Белесом, для Е.В.Пчелова является «ус-ловным приемом» летописца, доказывающим лишь то, что «они были язычниками, а какими - славянскими или скандинавскими - для автора ПВЛ принципиального значения не имело», также говорит о неисчер¬паемой доказательной базе норманистов. По сути же, Мачинский и Пчелов повторяют мысль «ультранорманиста» Н.А.Полевого, отсутствие в русской истории следов религии скандинавов объяснявшего тем, что они «приняли религию покоренных ими славян, не находя в ней большого различия...».

Этническая карта Северной Европы была куда богаче той, которую обычно рисуют норманисты, и на берегах балтийского Поморья, кроме германцев (норманн) и славян, проживали народы, не имевшие к ним отношения, но в силу обстоятельств соединенных историей с судьбой южнобалтийских, а посредством их, с судьбой восточных славян. Ту же участь разделила и какая-то часть германцев, оставшихся на землях восточнее Эльбы после того, как большинство их сородичей в VI в. поки¬нуло эти территории под давлением славян. Будучи ассимилированные славянами еще на берегах Южной Балтики и уже не отделяя себя от них, они сохранили верования своих предков. Выше говорилось о нахожде¬нии среди лютичей племени, поклонявшегося Водану, Тору и Фрейе. Всего вероятней, что такое племя не было единственным, и верующих в этих богов среди южнобалтийского населения было значительно боль¬ше. В том числе и этой причиной объясняется «норманский» окрас рус¬ско-славянских древностей, например, нахождение среди них железныхгривен с молоточками Тора. Одна из них, кстати, обнаружена при рас¬копе той ладожской постройки, которая схожа со святилищем балтий¬ских славян. В свою очередь, отмечается в литературе, общий вид храма балтийских славян под Шверином и его детали находят очень близкие «аналогии в соответствующих сооружениях кельтов».

Захоронения в ладье традиционно объявляют норманскими, т. к. они, на что делается упор в литературе, могли быть только у морского народа (хотя такие встречаются, отмечал Д.А.Авдусин, «не только в Сканди¬навии...». На Руси, констатирует С.В. Перевезенцев, еще долго, согласно языческой традиции, «умершего везли либо в ладье, либо в санях»). Но морским народом как раз и были южнобалтийские славяне. И если эти захоронения полагать норманскими, то тогда надо объяснить, почему в древнерусской морской терминологии, которая должна была бы возникнуть у восточных славян, как народа сухопутного, под влиянием скан¬динавов, полностью отсутствуют слова норманского происхождения (как они, например, имеются в ряде диалектов эстонского языка)/ Не¬поколебимая вера чуть ли не в планетарные действия викингов позво¬лила М.Фасмеру увидеть многочисленные следы викингов в истории и на территории южнобалтийских славян. В связи с чем он говорил, ссы¬лаясь на работы своих коллег, о наличии скандинавских княжеских имен у вагров и бодричей Х-Х1 вв., относил к скандинавским названия мест¬ностей «Pagus Susle» и «Jasmund» на о. Руяне-Рюгене. Природу этих имен и названий, конечно, еще предстоит установить, но они объясняют, почему в летописных варягах так много неславянского, и что, конечно, не может быть доказательством их прибытия из Скандинавии. Саксы, ан¬глы, фризы и юты, с историей которых неразрывно связана история сла¬вян Южной Балтики, принадлежат, по выражению А.А.Куника, к ниж¬ненемецкому «говору», к которому, как он же подчеркнул, норманский язык был в некотором отношении ближе, чем к верхненемецкому. Следует также сказать, что преднамеренная порча оружия (оно полома¬но или согнуто) в погребениях Южной Балтики, приписываемых нор¬маннам, была характерна для племен пшеворской культуры бассейна Вислы и междуречья ее и Одера (конец II в. до н. э. - начало V в. н. э.), носителями которой, как считает В.В.Седов, было смешанное славяно¬германское население.

Из одной или нескольких балтийских Русий в северо-западный район Восточной Европы прибыла в конце VIII - середине IX в. в ходе несколь¬ких переселений варяжская русь. Изначальную этническую принадлежность этой руси трудно определить, но языком ее общения был славянский язык. Переселение варяжской руси получило свое отражение в Сказании о призвании варяжских князей, оформление которого в новгородской сре¬де относится ко времени после провозглашения Киева в 882 г. «мати гра¬дом русьским» и наложения на Новгород дани в пользу варягов (о существовании Новгорода в названное время говорят многие факты). Уже в 970 г. новгородцы опирались на традицию приглашения князей в своем ультимативном разговоре с киевским князем Святославом (И.И.Срезнев¬ский указывал, что сообщения летописи в части до 973 г. «носят на себе черты современности, невозможные для летописца, жившего позже». А.А.Шахматов полагал, что известие под 970 г. читалось в Новгородском своде 1050 г.). Во второй половине X в., во времена правления Ольги и ее внука Владимира Сказанию, приобретшему уже практически завер¬шенный вид, могло быть придано официальное значение, в связи с чем в конце столетия оно было внесено в первый летописный свод, создан¬ный в Киеве. Тому способствовали, во-первых, притязания Запада на по¬литическое господство на Руси (миссия Адальберта 961-962 гг., пытавшегося распространить католичество на Руси, о прибытии на Русь мно¬гочисленных посольств «из Рима» сообщает Никоновская летопись под 979, 988, 991, 994, 999 и 1000 гг.), чему мог быть дан отпор и обраще¬нием к истории, т. е. к той же варяжской руси.

Во-вторых, упорная борьба за киевский стол между разными и, види¬мо, равными в своих притязаниях претендентами, представлявшими со¬бой как полянскую русь, так и варяжскую русь, в целом, «род русский»: убийство Олегом киевских князей Аскольда и Дира, неожиданная смерть Олега (по версии НПЛ, его уход из Киева или в Ладогу, или куда-то «за море») после победы над Византией, решение Святослава остаться зимо¬вать в Белобережье, а не идти в Киев, как это сделала большая часть его дружины, и что стоило ему, в конечном счете, жизни, последующая усобица между его сыновьями. Начало литературному оформлению варяжской легенды, способной закрепить киевский стол именно за ее сыном Святославом и его потомством, видимо, дала княгиня Ольга, сво¬им происхождением связанная с варягами и с Северо-Западной Русью, куда прибыла в 862 г. варяжская русь. ПВЛ сообщает, что Ольга была родом из Пскова, Степенная книга (XVI в.) называет ее родиной село Выбутское под Псковом, Житие Ольги (XVI в.) подчеркивает, что она «отца имеаше неверна сущи, тако и матерь некрещену от языка варяжска». В.Н.Татищев родиной княгини называл Изборск и выводил ее «от рода Гостомысла». Именно через призму резкого противостояния раз¬ных сил, имевших по тогдашним понятиям абсолютно равные права на киевский стол, следует рассматривать длительную борьбу потомков Владимира Святославича: Изяславичи, сидевшие в Полоцке, упорно воевали с Ярославом Мудрым и его детьми, и в одном даже случае - в 1068 г. - похитили у них киевский стол. И наличие в наших памятниках разных версий начала Руси говорит о том, что в XI и XII столетиях име¬лись многочисленные и в то же время законные претенденты на вер¬ховную власть в стране, и реализация этого права осуществлялась ими не только военными, но и идеологическими средствами.

/Приводится по изданию: Фомин В.В. «Варяги и Варяжская Русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., «Русская панорама», 2005./


"Е. А. РЫДЗЕВСКОИ В СОВЕТСКУЮ СКАНДИНАВИСТИКУ"
Рукопись "О названии Руси Гардарик у скандинавских писателей"
Г. И. Анохин

Источник: www.ulfdalir.ulver.com

Бедственное продовольственное положение в Петрограде периода гражданской войны остро испытывали тогда на себе многие ученые. Одинокая – без родственников и семьи – Рыдзевская 26 апреля 1920 года вынуждена была подать в Правление Российской академии истории материальной культуры заявление с просьбой уволить ее ввиду необходимости отъезда в провинцию "по состоянию здоровья" для поступления там, на постройке железнодорожной линии Петроград-Рыбинск, на работу, более обеспечивающую прожиточный минимум (16). Интересно, что еще долго после отъезда в Весьегонск, где она в 1920-1922 годах была занята на канцелярской работе в конторе "Рыбинскстройка" (17), в протоколах заседаний и в письменных отчетах Разряда древнерусского искусства РАИМК за период 1919-1922 годов значатся как единственные сданные для печати работы только научные статьи Рыдзевской "Холм в Новгороде и древнесеверный Holmgar?r".

названии Руси Гардарик у скандинавских писателей" (18). Эта Рукопись так и не увидела свет, как не была завершена и не обнаружена мной рукопись о варяжских божницах. Из двух сохранившихся в архиве ЛОИА текстов рукописи о названии Гардарики (20) первая под названием "О названии Руси Gar?ariki в связи с древнесеверным словом gar?r" на 12 рукописных страницах, видимо, первичный, более короткий вариант рукописи "О названии Руси Gar?ariki у скандинавов" на 24 страницах. Рыдзевская, не в пример прямолинейному переводу некоторыми нашими современниками Gar?ariki как "страна городов", подошла к этимологии этого названия более осторожно. Она писала: "Что у скандинавов со словом gar ?r не связывалось понятие о городе в русском смысле этого слова, доказывает, между прочим, и отсутствие у них как в древности, так и в нынешнее время крупных центров с названиями, в состав которых входило бы это слово... 1) На основании значения, с которым слово gar ?r является перед нами в древнесеверном языке, можно было бы с уверенностью сказать, что оно вовсе не обозначает и не может обозначать города в смысле urbs и art, и что нельзя поэтому объяснять название Gar?ariki, как "страна городов", если бы не вышеприведенное место из Hauksbok, где русские города называются именно gar?'ами. 2) Если же приходится на этом основании принять толкование Gar?ariki – "страна городов", то, во всяком случае, условно и со следующей оговоркой: объяснение этого названия следует искать не в древнесеверном слове gar?r, как таковом, а в близком к нему русском "город", переиначенном применительно к древнесеверному языку. 3) Что касается предположения, что русские города по внешнему виду значительно отличались от скандинавских, то на основании археологических исследований и изучения письменных памятников едва ли можно думать, что разница между ними была настолько значительна, чтобы дать повод назвать Русь – Gar?ar и Gar?ariki на основании большего сходства русского города с усадьбой, хутором, чем с настоящим городом по скандинавским понятиям" (21).

До 1931 года, когда она перешла на научно-исследовательскую работу (по договорам и сдельно), Рыдзевская все свое свободное время отдавала изучению как по скандинавской тематике, так и по истории Новгородской Руси и варяжской проблеме. В большом, пожалуй, самом крупном исследовании – "К варяжскому вопросу" (29) – на основе анализа топонимов северо-западной Руси и верховий бассейна Волги Рыдзевская показывает ареалы наибольшего влияния варяжских имен и слов на местные топонимы. Небольшое сообщение "Новый список проекта договора Новгорода с Любеком и Готландом 1269 г." (30) показывает Рыдзевскую не только как историка, но и как лингвиста-германиста, хорошо ориентирующегося в средневековых немецких диалектах. Ее статья "Легенда о князе Владимире в саге об Олафе Трюггвасоне" (31) интересно ставит проблему происхождения князя Владимира и подоплеки его тесных связей со скандинавами.


"ДРЕВНЕСКАНДИНАВСКИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ"
Сведения о Восточной Европе в древнескандинавских
географических сочинениях

Источник: www.ulfdalir.ulver.com

Сведения об Азии, Африке и в значительной части о Западной Европе в западноевропейской средневековой географической литературе скудны и в большей степени отражают античную традицию, нежели реальную картину своего времени. Напротив, древнескандинавские географические сочинения в описании Северной и Восточной Европы основаны на практических знаниях, сложившихся в эпоху тесных культурных контактов между народами Скандинавии и Руси и почерпнутых из опыта многих поколений скандинавов, совершавших походы на Русь или служивших в ней. Значительно в меньшей степени повлияли на описание Европы походы на запад, в ходе которых, видимо, не сформировалась достаточно устойчивая картина топографии Западной Европы.

Оригинальные известия географических сочинений касаются двух регионов: Скандинавии и Восточной Европы. В зависимости от интересов составителей сочинений к тому или иному региону сведения в них распределены неравномерно. Так, в "Описании Земли I" основное внимание уделяется характеристике Скандинавских стран, и в первую очередь Норвегии (ее границам, областям, городам). Составитель же трактата "Какие земли лежат в мире" проявляет особый интерес к Восточной Европе: в списке европейских рек он по преимуществу называет реки, протекающие по территории Руси, приводит обширный список городов Восточной Европы, перечисляет соседящие в Русью народы. Несколько менее обстоятелен составитель "Описания Земли III", и лишь упоминают Русь составители "Описаний Земли" I и II. Обзор Европейской трети авторы всех сочинений начинают с ее восточной части, занимаемой Древнерусским государством, которое имеет несколько наименований: наиболее распространенное в сагах Gardariki; книжное – Rusia; возникшее в связи с ученой легендой о происхождении скандинавов – Svi?jod hinn mikla, и неопределенные – Austrriki и Kylfingaland. Такого разнообразия хоронимое для обозначения какого-либо другого государства географические сочинения не знают.

Восточноевропейские же гидронимы известны только скандинавским сочинениям и не упоминаются в западноевропейской хорографии. Это названия рек – важнейших водных путей: по Эльбе (Saxelfr), Северо-Двинского (Vina), Западно-Двинского (Duna) и Невского (Nyia) с выходами двух последних на Днепр (Nepr), а также Волжске-Камского (Olkoga?, Kuma). Таким образом, список охватывает все основные речные магистрали, по которым плавали из Балтийского моря на юг (через Неву и Западную Двину на Днепр) и на восток (через Неву и Западную Двину на Волгу и в Прикамье), наконец, из Белого моря по Северной Двине вплоть до Северо-Восточной Руси. Последовательность в перечне рек установить не удается, однако вынесение на первое место названия Днепра (Nepr), возможно, подчеркивает его особенно большое значение в системе речных путей Восточной Европы. Неоднократно упоминается и Белое море (Gandvik), которое было известно скандинавам в связи с поездками в Бьярмию и восточные области Финланда – Тавастланд, который помещался на юго-запад от Белого моря. Появление названия Caspies – Каспийское море – на карте мира № 1 обусловлено античной и восходящей к ней средневековой хорографической традицией и не связано с прямыми контактами скандинавов с Прикаспийскими землями; о них сообщаются лишь те сведения, которые можно было почерпнуть в письменных памятниках Западной Европы.

Третьим географическим объектом Восточной Европы, привлекшим специальное внимание скандинавов, были города. Составители общих описаний Земли приводят перечни городов Руси, включающие в общей сложности 9 наименований; в них, однако, не упомянуты два города, хорошо известные сагам: Aldeigjuborg (Ладога) и Alaborg (Олонец?) (92). Очевидно, что "Описание Земли III" сократило список сочинения "Какие земли лежат в мире", взяв из него два последних ойконима, а список "Саги об Одде-Стреле" исключил два названия в середине списка – Syrnes и Gadar, оставшиеся, видимо, как гапаксы, непонятными автору саги. В то же время список "Описания Земли I" и по составу, и по последовательности перечисления независим от первого (94). В целом списки городов носят упорядоченный характер. В первом из них названы три "старших" города Северо-Восточной Руси: Муром, Ростов и Суздаль; затем перечислены города Северо-Западной Руси: Смоленск – Smaleskja и Полоцк-Palteskjа (о стоящих между ними Сюрнесе и Гадаре см. ниже) и, наконец, столица Руси, а для скандинавов главный город Южной Руси – Хольмгард- Holmgardr Археологические данные позволяют говорить о присутствии скандинавов во всех перечисляемых городах в X-XI вв., позднее – лишь в некоторых из них. Поэтому можно полагать, что сведения о всех упомянутых в списках городах были получены скандинавами в X-XI вв., в период наиболее интенсивных русско-скандинавских связей и завершения формирования комплекса географических сведений о Восточной Европе в Скандинавии.

В примечаниях: Перевод Gardariki "великий град" встречается уже у В.Н. Татищева (Татищев В.Н. История Российская. М.; Л., 1962, т. I, с. 283). Наиболее подробно см.; Рыдзевская К.А. О названии Руси Garda riki. – В кн.: Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX-XIV вв. М., 1978, с. 143-151. См. последнее: Джаксон Т.Н. О названии Руси Gardar. – Scando-Slavica, 1984. t. 30, с. 133-143.

amazing counters
Office Depot Coupons
Рэйтинг@Mail.ru